Альберт Гареев – Цена Дома (страница 3)

– Наш человек, – сказал он. – Ладно, отпускаем с допроса. Давайте уже про нормальные вещи, а? Про то, что с людьми творится между полуночью и рассветом.

Разговор незаметно сдвинулся с биографий на сны, странности, совпадения, те истории, которые обычно рассказывают накуренным или очень усталым голосом.

Рыжеватого Иван вскользь обозначил как Артёма. Тот, покосившись на бокал, рассказал, как иногда просыпается среди ночи и чувствует, что в его комнате кто-то стоит – не у кровати, не нависая, а у двери, спиной к нему, и просто слушает, как он дышит. Стоит долго, настолько долго, что он успевает раз за разом убедить себя: это сон, а потом всё равно не шевелится, потому что вдруг окажется – нет. Он говорил ровно, но пальцы, державшие стакан, время от времени сжимали его слишком сильно, стекло тихо поскрипывало. Артём признался, что утром иногда обнаруживает лёгкую ноющую тяжесть в ногах, будто всю ночь стоял, хотя помнит, что лежал.

Марго поделилась тем, что почти каждое утро просыпается с ощущением, словно всю ночь шла по длинному, тёмному коридору, где по обе стороны – двери, двери, двери, все без номеров, все закрытые, и ни одну нельзя открыть. От этого во рту остаётся стойкий вкус металла, как если бы она всю ночь держала на языке монету и так и не выплюнула. Плюс к этому ноги под коленями иногда гудят, как после долгой ходьбы, хотя шагов за день было немного. Она говорила это, разглядывая свои босые ступни, будто пытаясь найти на коже след от тех коридорных плиток.

Крупного молчуна Иван представил как Данилу. Тот нехотя, после нескольких подначек сказал только:

– Иногда вещи оказываются не там, где я их оставил. – Плечи у него чуть дёрнулись. – А иногда я оказываюсь не там, где собирался лечь спать.

– Ты пьёшь, вот и всё, – отмахнулся Иван.

– Я знаю, когда я пьян, – спокойно ответил Данила, и в этой спокойствии не чувствовалось ни оправданий, ни особой обиды – просто факт. Он добавил, что пару раз просыпался на полу у двери, с затёкшей щекой и песком под ладонью, хотя в квартире такого пола нет.

Лина долго молчала, только водила пальцем по стеклу, пока радиошум не провалился и не вытащил вдруг чистую ноту, тонкую и звонкую, которая зависла на секунду и оборвалась. В этот момент у Адама ухо снова коротко заложило, и кожа на предплечьях чуть стянулась. Тогда она заговорила:

– Вчера ночью я проснулась от того, что кто-то сел на край моей кровати, – сказала она, глядя не на них, а в свой бокал, словно читала в нём текст. – Не тяжело, как взрослый, и не легко, как ребёнок. Просто так, что матрас чуть прогнулся.

Она провела ладонью по своей ноге, проверяя, нет ли на коже следа чужого давления.

– Я лежала на боку, лицом к стене, и знала, что там, за спиной, кто-то есть, – продолжила она. – Он дышал. Спокойно, ровно. И что-то шептал. Сначала я решила, что это обычный сон: ты знаешь, что спишь, и всё равно продолжаешь слушать. Но язык был понятный. Не все слова, конечно – какие-то цифры, обрывки фраз, даты, может быть, и ещё что-то… – она прищурилась, вспоминая, – но прозвучало: «Скоро придёт тот, кого ты не узнаешь сразу, но отличишь от остальных. Он будет… необычный».

Она замолчала, будто дослушивала внутри остаток фразы, который не удалось вытащить. Сначала ей казалось, что в волосах у шеи остался чужой тёплый воздух, и целый день она машинально касалась этого места рукой.

Лина подняла глаза и, не спеша, перевела взгляд с Ивана на Адама, чуть задержав его на нём.

– А сегодня вечером мы стоим у киоска, и тут ты проходишь, – добавила она уже тише. – Совпадение, конечно.

– Конечно, – отозвалась Марго, но голос у неё в этот момент чуть охрип, слово словно зацепилось за слизистую и с усилием прошло дальше.

Иван нервно усмехнулся, откинулся на спинку стула, вытягивая ноги.

– Ты ещё скажи, что его тебе во сне прислали, – сказал он, шаря по карманам в поисках сигарет. – Хватит мистики, давайте в клуб, пока не раскисли.

Адам чуть склонил голову, как человек, который услышал в чужой истории что-то старое, знакомое, но не собирается пока выкладывать свои варианты трактовки. Внутри его темная часть на секунду скребанула по внутренней стороне грудной клетки, отмечая совпадение, и по позвоночнику прошла короткая, теплеющая волна. Он снова загнал это глубже: здесь пока было слишком много живого, шумного, слишком мало пустоты.

До клуба они дошли уже не плотной кучей, а растянутой цепочкой, в которой каждый занял привычное место. Иван с Артёмом ушли чуть вперёд, споря о музыке и громко перебивая друг друга; Лина шла рядом с Адамом, изредка задевая его плечом, словно проверяла, насколько он «физический»; Марго плелась немного позади, босые ступни ловили каждую трещину в асфальте, каждый камешек, но она всё равно не обулась; Данила замыкал цепочку, держась ближе к стенам домов и время от времени скользя ладонью по шероховатой поверхности кирпича, как если бы проверял, насколько он здесь настоящий и крепкий. Под пальцами у него иногда скапливалась невидимая пыль, и он машинально вытирал руку о джинсы.

Город между баром и клубом был уже почти пуст: редкие машины, закрытые витрины, подъезды, из которых иногда вываливались шумные компании помоложе, не задерживаясь на улице надолго. Фонари мигали реже, но, когда один из них вдруг надолго погас, Адам уловил, как Лина невольно чуть сблизилась с ним, а Марго, наоборот, на долю секунды остановилась и прислушалась к темноте, словно там кто-то шевельнулся. В этот момент у него в груди на короткое время стало тише, как если бы его внутренняя тьма вслушивалась вместе с ними.

Внутри клуба всё было ожидаемо: густой, влажный воздух, пахнущий потом, дезодорантами, пролившимся спиртным и нагретой пластмассой; глухой бас, бивший не только по барабанным перепонкам, но и по грудной клетке, отдаваясь под рёбрами. Свет рубился вспышками, выхватывая то одно лицо, то другое, делая людей то масками, то бесформенными пятнами. С каждой вспышкой мышцы на шее и плечах у окружающих работали рывками, как у кукол, которых дёргают неравномерно.

Адам двигался на танцполе так, словно тело само вспоминало давно выученный рисунок: ни лишней пластики, ни скованности, просто точные, экономные движения. Лина оказалась в той же орбите, что и он, и через несколько треков они уже танцевали почти вплотную, иногда задевая друг друга. От неё пахло той же лавандой, смешанной с потом, сигаретным дымом и ещё чем-то тонким, металлическим, будто он стоял очень близко к источнику статического электричества; иногда кожа на предплечье у него отзывалась лёгким, сухим покалыванием, как от почти невидимой искры. Она улыбалась, иногда смеялась, но её взгляд время от времени уходил не на него, а чуть в сторону, туда, где за его плечом мелькали другие фигуры.

– Там кто-то стоит? – спросил он, когда музыка на мгновение провалилась, а свет смазал контуры.

– Там… – она прищурилась, пытаясь разглядеть, – как будто кто-то повторяет твои движения, но с задержкой.

Он обернулся.

На одной из колонн висела зеркальная панель, в которой действительно отражались он, Лина и часть толпы за их спинами. На долю секунды ему показалось, что собственное отражение двигается не в такт: рука в стекле пошла вверх на пол-удар позже, чем в реальности; плечо запоздало. На этот сдвиг тело отреагировало быстрее, чем глаза: мышцы спины чуть стянулись, дыхание на миг задержалось. Свет тут же сменился, прожекторы полоснули по залу, и всё можно было списать на рваный ритм, на алкоголь, на усталость зрения. Можно было.

Его внутренняя тьма отмечала такие сдвиги, складывала их в память и предпочитала пока не комментировать. В районе солнечного сплетения сохранялось ощущение, будто там аккуратно откладывают по одному невидимые предметы.

Под утро, когда музыка стала однообразной, а люди – тяжёлыми, медленными, компания вывалилась наружу.

Ночной воздух отличался от вечернего: он стал холоднее, но не колющим, а плотным, ложащимся на кожу ровным слоем, так что возникало ощущение, будто дышишь не лёгкими, а каким-то поверхностным, почти кожаным дыханием. Звуки города притихли; где-то вдалеке выл ветер, но этот вой был слишком ровным, без тех случайных переломов, которые даёт настоящая струя воздуха между домами, и под ним слышался низкий, почти неразличимый гул, идущий снизу – как если бы под городом работала огромная, медленная машина, запускающая ночную смену. Этот гул отдавался в рёбра, в зубах возникало лёгкое, едва заметное дрожание.

Лина натянула на плечи куртку, всё равно слегка поёживаясь; Иван что-то говорил, широко размахивая руками, словно пытался спором согреть воздух; Артём тщетно пытался прикурить на ветру, прикрывая ладонью огонёк и ругаясь сквозь зубы; Данила шёл немного в стороне, не глядя на них, уводя струйку дыма в сторону, – как всегда, отдельно и рядом одновременно; Марго шла босиком по холодному асфальту, и каждый шаг отдавался в ступнях холодом, но она специально сильнее прижимала пальцы к земле, словно проверяла, не стала ли под ней поверхность более мягкой или подвижной.

Адам смотрел на них и чувствовал, как привычная граница – между ним и этим городом, между просто ночными гуляками и теми, в ком что-то слишком охотно тянется к тьме, между тем, кем он привык быть, и тем, кем его здесь уже начали воспринимать, – чуть смещается, словно кто-то незаметно сдвинул разметку на дороге. Внутри это ощущалось как лёгкий, но устойчивый сдвиг центра тяжести, будто тело привыкло опираться на одну ногу, а теперь его медленно перетаскивали на другую.