Альберт Беренцев – Победитель ужасных джиннов ТОМ 1001 (страница 9)

Но и эти мои мечты Творец разорвал в клочья.

Произошло это очень просто и очень страшно — просто в один из дней к Нагуду в гости приехал его давний друг из моего родного оазиса. Друг был в Дафаре по торговым делам, он знал и того купца, который много лет назад спас меня от смерти. Тот купец уже давно умер, погиб от рук разбойников, когда вел свой караван.

Но этот друг Нагуда был человеком старым, он не мог не помнить, как была убита семья Джамала Верблюжатника, как потом братья из секты «Алиф» искали его сбежавшего сына по всему городку…

Я не слышал, о чем говорили старик из моего родного оазиса и Нагуд Лекарь. Они говорили за закрытыми дверями, а потом вообще ушли в «хан», так у нас называется место, где можно попить чай или кофе, поесть сладостей и пообщаться.

Из хана Нагуд вернулся один, он ничего мне не сказал, но смотрел на меня мрачным взглядом… Только на следующий день он коротко объяснил, что его друг уже уехал, а потом отослал меня по делам.

С того самого дня Нагуд Лекарь почти перестал говорить со мной, он, кажется, опасался на меня даже смотреть. И я понял, что он теперь знает. Его друг рассказал ему что-то об убийстве моей семьи, и Нагуд Лекарь догадался, кто я. А может быть сам старик догадался и рассказал Нагуду — это было уже неважным.

Важно было другое — о чем именно теперь знает Нагуд. Просто знает, что я тот мальчик, за которым охотится секта «Алиф»? А может быть секта даже объявила за меня большую награду? Нагуд Лекарь был по своему хорошим человеком, но не таким человеком, который мог бы отказаться от больших денег. Об этом меня предупреждал спасший меня купец еще восемь лет назад.

Но самый худший вариант даже не награда за мою голову. В конце концов, в Дафаре шаэлей из «Алифа» нет, так что чтобы получить награду за меня — нужно везти меня из Дафара на восток, а по пути я могу сбежать. Самый худший вариант — это если Нагуд знает, кем была моя мама, знает, что я — джинново отродье.

В этом случае я обречен. Джиннов боится и ненавидит даже такой свободомыслящий человек, как Нагуд. Он, конечно, не будет убивать меня сам, но может отдать меня башарам, а те приговорят меня к смерти через побивание камнями. А как еще могут поступить с сыном джинна? В законах и святых книгах об этом ни слова, но джинны — воплощенное зло, так что в том, что меня казнят, нет никаких сомнений.

Шли дни и ночи — мрачные, полные страха. В те дни я боялся даже собственной тени, я вздрагивал, когда со мной заговаривали, я видел в каждом мужчине на улице башара, который идет меня арестовать, а в каждой женщине, завернутой в черную абайю и никаб — замаскированного лазутчика секты «Алиф», притворившегося женщиной и закрывшего лицо, чтобы пробраться в город и лишить меня жизни…

Но ничего не произошло.

— Завтра тебе пора обрезаться, — сказал мне Нагуд, — Пойдешь к старику, я ему уже заплатил. Потом — ты взрослый свободный мужчина. Отлежишься у меня несколько дней после обрезания, а дальше проваливай.

В голосе Нагуда не было ни капли прежней теплоты или дружбы. Я тогда так и не узнал, чем именно вызвана его ненависть ко мне. Узнал ли он, что я враг секты «Алиф», или что я дитя джинна, или просто был зол на меня за то, что я скрыл от него мою настоящую историю?

Это было тогда неизвестно. Когда я только приехал к Нагуду — я представился просто мальчиком-сиротой из далекого оазиса, которого купец спас от разбойников. Якобы именно разбойники убили мою семью. Я тогда солгал, как и научил меня мой спаситель-купец.

Может быть именно ложь и разозлила Нагуда Лекаря? Может так, а может и нет. Я не задавал никаких вопросов. Я давно уже не задавал вопросов, я разучился задавать вопросы.

На следующий день я просто отправился к старику, жившему в двух улицах от нас. Старик был «сиккином», его профессией было оперировать мужские органы. Он обрезал мальчиков, достигших взрослого возраста, но он же и кастрировал рабов.

Старик мне так и объяснил, когда я пришел к нему:

— Налево — комната, где я кастрирую рабов. Это, стало быть, место страха, ужаса, печали и потери мужественности. Потому она и слева — ведь левая сторона принадлежит шайтану и джиннам. Поэтому ты, Ила, проходи направо. Там у меня красивая комната, где я обрезаю мальчиков. Это — место радости, счастья, обретения мужественности. Ибо правая сторона — сторона Творца. Конечно же, тебе будет больно. Я мог бы дать тебе настой вершайи, чтобы снять боль, но это не принято. Мужчиной можно стать лишь среди боли и страданий. Так что отнесись к этому, как к испытанию — одному из главных в твоей жизни. А еще как к празднику. Творец позволил тебе дожить до возраста зрелости и даже стать мужчиной — воистину, велико милосердие Его к своим рабам!

Старик, видимо, говорил эту свою речь уже тысячи раз — всем юношам, кто к нему приходил. Но я всё это уже давно знал. Это было правдой, день обрезания — великий день для каждого мужчины. У нас его еще называют вторым днем рождения. Потому что ребенок в этот день умирает, а мужчина рождается. Родня юноши в этот день обычно закалывает верблюда, и все пируют несколько дней, пока сам юноша поправляется после операции. Отец и братья сопровождают юношу к старику, а потом встречают его уже после обрезания, отдавая молодому мужчине царские почести, дома юношу наряжают в лучшие одежды, дают ему саблю, в этот день каждого юношу называют эмиром, даже сына нищего крестьянина…

Так было и будет у других. Но не у меня. Я пришел к старику один, один и уйду. И дома меня никто не ждет, только изгнание, в которое я отправлюсь через несколько дней.

А вот боль мне сейчас предстоит вытерпеть такую же, как и всем остальным.

Несуществующий Творец щедро поделился со мной болью. А вот счастья лишил совсем.

Я прошел в красивую беленую комнатку, старик привязал меня веревками к каменному ложу. Мне было так страшно, что впервые за многие годы захотелось помолиться…

Старик взял в руки два ножа — один белый, прямой и маленький, другой — большой, изогнутый и черный.

— И тут тоже самое, — усмехнулся старик, — Видишь? В правой руке у меня нож для обрезания. Белый и прямой, как пути Творца. А в левой — нож для кастрации, черный, как тьма, кривой, как пути шайтана. Левое и правое. Добро и зло. Похожи, не правда ли?

— Совсем не похожи, — тихо ответил я, дрожа от страха, — Послушайте, разве мне не нужно снять штаны?

Вся моя одежда все еще оставалась на мне, даже штаны.

— Штаны можешь оставить, — хмыкнул старик, — На что мне твои штаны? Тут видишь ли какое дело, братец… В общем, я уж не знаю, чем ты насолил старому Нагуду Лекарю, но он меня очень просил обрезать тебе не твое мужское достоинство, а твою шею. И сказать потом, что ты умер у меня на каменном ложе от кровопотери. Не пережил операцию. Такое иногда бывает, особенно если сиккин — старый старик, у которого дрожат руки. Вот как у меня. Меня, конечно, оштрафуют за то, что у меня мальчик умер во время обрезания, но ведь Нагуд Лекарь дал мне целый мешочек золота, то есть в десять раз больше этого штрафа… Он дал мне золото за твою смерть. Вот так вот, парень.

И вот тогда я осознал, что в душе Нагуда, когда он узнал правду обо мне, возобладала не алчность. Возобладал страх. Нагуд не хотел меня никому продавать, он просто решил меня убить — избавиться от меня, чтобы самого Нагуда не наказали за то что он укрывал меня — джинново отродье и врага секты «Алиф».

Нагуд Лекарь был так напуган, что не хотел никакой награды, наоборот — он сам заплатил за мою смерть.

Старик подошёл ко мне, держа в руках два ножа.

— Так что меня сейчас интересует не твой мужской орган, а твоя шея, — прокряхтел старик, — Рубашку бы и правда надо расстегнуть. Ты не бойся, я тебя быстро зарежу. У меня рука легкая и на самом деле совсем не дрожит. Вот, погляди-ка. Видишь? Не дрожит вообще. Я тебя отправлю к Творцу за один миг. Полосну по горлу, да и всё, вот этим большим ножом. Нагуд мне сказал, что ты сирота, родни у тебя нет, так что разбираться от чего ты помер, от неудачного обрезания или от перерезанного горла, никто и не будет…

Я в ужасе изогнулся всем телом на каменном ложе, рванул руками, и веревки, обмотанные и завязанные стариком вокруг моих запястий, оторвались. Они были сильно истерты, эти веревки, некоторые трусливые мальчики наверняка дергаются во время операции, вот веревки и перетираются…

Старику следовало бы давно заменить эти веревки, но он этого не сделал. Он наверное просто не учел того, что человек, желающий спастись от смерти, будет дергаться гораздо сильнее, чем просто юноша во время обрезания.

Я ударил старика кулаком в лицо, старик оказался странно легким, он тут же осел на пол, выронил оба своих ножа…

— Ах ты, ослиная задница! — выругался старик.

Я подобрал с пола большой нож для кастрации рабов, перерезал им веревки на ногах, а потом вскочил с каменного ложа и бросился бежать. Старик мне не мешал, просто сидел на полу, кряхтел и ругался. Он был слишком стар, чтобы сражаться с молодым юношей, а своих слуг, видимо, звать испугался.

Он же только что хотел убить человека — и не бесправного мальчика-сироту, а взрослого мужчину. Пусть я так и не обрезан, но по возрасту я уже взрослый, любой башар, который будет судить старика, учтет этот факт. Точнее говоря, учел бы… Понятное дело, что я ни к какому башару не пойду. А если пойду — Нагуд Лекарь просто расскажет башару, кто я такой, и тогда я умру.