Альберт Беренцев – Победитель ужасных джиннов ТОМ 1001 (страница 22)

Действуя совершенно бесшумно, как призрак, шейх взял мой ятаган, также бесшумно вынул его из ножен и протянул мне. Я взял оружие, ничего не понимая, я еще не до конца проснулся. Я не спал всю прошлую ночь, да и сейчас мне дали поспать только чуть-чуть.

— Убей его, — сказал мне шейх, так тихо, что мне пришлось читать по губам.

Шейх указал на горца.

Я в ужасе замер с обнаженным ятаганом в руке. Убить? Как так? Может быть я ослышался?

— Убей, — тихо повторил шейх.

А как же законы гостеприимства? Кроме того, этот горец не сделал нам ровным счетом ничего плохого, наоборот, он угостил нас мясом. Да и честно ли убивать спящего человека? Разве это не большой грех?

Я так и не двинулся с места, только в страхе глядел — то на шейха, то на спящего горца. Шейх нахмурился.

И вдруг голос шейха явственно прозвучал у меня прямо в голове. Сам шейх не раскрывал рта, он будто просто вложил слова мне сразу в сердце, минуя уши:

«Помни, что я говорил тебе в каменной пустыне, Ила».

Я помнил. Шейх сказал, что может приказать мне сделать странные и непонятные вещи, но я должен быть покорен и слушаться.

Обращенный на меня взгляд шейха стал совсем суровым…

Я кивнул.

Да. Я сделаю, если шейх хочет.

Я подкрался к горцу, и ливень, стучавший о камни снаружи пещеры, скрывал звук моих шагов. Горец безмятежно спал, лежа на спине. Я прицелился в сердце, я хорошо знал, где оно находится, не зря же я много лет был учеником лекаря.

Я опустился рядом с горцем на колени, сжимая ятаган обеими руками…

Прошло несколько вздохов, но я медлил. Я боялся. В моих фантазиях я часто становился великим воином и убивал людей — но ведь это всё были мои враги — чернобородый командир шаэлей из моих снов, его молодой мюрид, унизивший меня и убивший моего брата… И в моих мечтах я убивал их в честном бою! А сейчас мне предлагали зарезать совершенно неизвестного мне человека, который был добр ко мне, говорил вежливо и накормил меня вкусным мясом. Зарезать во сне!

Я медлил. Руки мои тряслись, ятаган ходил ходуном.

И горец почуял неладное, он вдруг перестал сопеть, и его глаза открылись. Он проснулся быстро, как зверь.

Он сразу сообразил, что происходит. Горец коротко выругался на неизвестном мне языке, а его рука метнулась к кинжалу, висевшему у горца на поясе, он не снял своего кинжала, даже когда ложился спать.

А я все не решался… Я понимал, что я сейчас умру, что горец зарежет меня за один миг, но я не решался… Рядом со мной вдруг возник Садат.

— Да что ты, как баба! Смотри, как надо.

Садат обхватил мои руки, сжимавшие рукоять ятагана, своими и резко с силой дернул вниз. Ятаган пробил шерстяную одежду горца, кожу, плоть, царапнул кости и вошёл прямо в сердце — стремительно, не успел горец даже вздохнуть. Шамерская сталь разрезала горца легко, будто тот состоял из масла.

Тело Абдулкуддуса дернулось в последней конвульсии, его рука крепче сжала кинжал, но пустить оружие в ход он не успел. Через миг он был уже мертв, на его губах пузырилась кровь. Конь горца, привязанный дальше в пещере, жалобно вскрикнул, почти как человек…

— Собаке — собачья смерть! — злобно заметил Садат, вынув из трупа лезвие ятагана и наконец отпустив оружие.

Я вскочил на ноги, бросил ятаган. Меня вдруг охватил великий ужас. Я смотрел на мертвеца и не мог поверить, что это было сделано и моей рукой тоже.

— Вы оба нарушили мои приказы, — раздался спокойный, но оттого еще более жуткий голос шейха, — Я сказал Иле убить горца. А тебе, Садат, я этого не приказывал.

Я перепугался еще больше. Сердце провалилось куда-то в пятки. Что же теперь будет? Шейх изгонит меня? Я оказался никчемным, я подвел учителя. Я снова почувствовал себя маленьким и слабым, будто вернулся в тот проклятый день, когда убили мою семью. По моим щекам текли слезы. Садат не плакал, но тоже выглядел пристыженным и испуганным.

Шейх подошел к нам, подобрал кинжал горца и разрезал им одежду мертвеца на груди.

— Посмотрите-ка внимательно.

Грудь у горца оказалась шерстистой, чуть выше страшной залитой кровью раны, над левым соском у мертвеца была черная татуировка — она изображала ладонь, эта ладонь будто держала надпись «Творец», сделанную джахарийской вязью.

— Он никакой не Абдулкуддус, — произнес шейх, — И не правоверный. И никакого брата в Аль-Мадиннате у него нет. Все его речи — лишь сладкая ложь. Глядите на этот знак на его груди и уясните, что это — абсолютное зло. Я знаю, что вы думаете, мои мюриды. Что этот человек наверное шаэль из враждебной секты… Вы ошибаетесь. Он не шаэль. Он много хуже. Он — анти-шаэль, если можно так выразиться, враг Отца Света и слуга тьмы.

Шейх замолчал. Мы с Садатом ждали продолжения объяснений, но шейх больше ничего не объяснил.

— Седлайте коней, грузите наши вещи и выходите. Ждите меня снаружи. Здесь больше оставаться нельзя, слишком опасно. Я скоро выйду, мне нужно осмотреть поклажу этого горца. И то, что может в этой поклаже обнаружиться — вам видеть не следует. Человек может сойти с ума от одного взгляда на подобное… Идите!

Мы быстро собрались и вывели наших коней наружу, прямо в ночную тьму, под проливной дождь. За один миг мы оба промокли до нитки и замерзли.

Некоторое время мы с Садатом молчали, каждый был погружен в свои мрачные думы.

— Ну и как мы поедем в такую темень? — наконец сказал Садат, — Кони себе все ноги переломают. А мы — простудимся, заболеем и умрем.

Но меня это всё сейчас не волновало вообще.

— Как думаешь, шейх нас прогонит? — спросил я у Садата.

— Не знаю. Если уж прогонять — то тебя, Ила. Это же ты струсил. А я просто проявил эм… некоторую горячность. Ненавижу горцев!

— Я не струсил, — всхлипнул я в ответ.

Я все еще плакал, и холодный ливень на моих щеках смешивался с горячими слезами.

— Да хватит уже ныть, — выругался Садат, — Лучше скажи. Что за рисунок был на груди у того горца?

— Не знаю. В первый раз такое вижу.

— Я тоже.

Шейх появился довольно скоро, он вывел из пещеры трех коней — своего собственного, нашего четвертого, который вез поклажу, да еще коня горца.

Конь горца был расседлан и без груза. Но в темноте я не мог разглядеть, взял ли шейх себе что-то из поклажи таинственного горца или оставил все его вещи в пещере.

— Скачи, ты свободен, — сказал шейх коню горца, а потом громко и страшно закричал.

Лошадь горца испугалась, заржала и ускакала, исчезла среди ливня и ночной тьмы.

— Идём быстро и пешком, коней ведите за собой, — распорядился шейх, — Тут недалеко есть скальная арка, до утра укроемся под ней, там безопасно. Ила идет прямо за мной, Садат замыкает. Поторапливайтесь и не потеряйтесь. Держитесь ближе ко мне. Я умею видеть в темноте, вы — нет. Так что смотрите на меня, на мою белую кандуру, и идите за мной шаг в шаг.

И мы двинулись в смертельно опасный путь, ибо долина здесь спускалась вниз, мокрые камни под ногами шли под уклоном, наши кони каждую секунду рисковали сломать ногу в темноте, как и мы сами.

И в ту ледяную и мокрую горную ночь, когда я снова показал себя никчемным трусом, меня утешало лишь одно — шейх не прогнал нас, он простил нас.

Я тогда еще не знал, что мои злоключения еще даже толком не начались, что самое страшное — ждет меня впереди…

Глава 16: Про чудо в Долине Крови и главный принцип шаэлей

К утру дождь закончился, как и предсказывал горец в пещере. Мы провели ночь в скалах, где горная арка закрывала нас от воды и бури, мы даже развели костер — шейх забрал у убитого горца остаток сухих дров, а утром, отдохнув, мы двинулись в путь.

Теперь мы не поднимались вверх, а спускались вниз — по опасной и узкой горной тропе. Это было странно, я-то думал, что тайная обитель шейха находится где-то высоко в горах, на снежных вершинах.

Шейх хранил упорное молчание, он не говорил с нами, он даже на нас не глядел. Садат не нарушал тишину из уважения к шейху, а я — из расстройства. Я все еще переживал из-за того, что подвел шейха, все еще боялся, что как только мы приблизимся к очередному селению — шейх изгонит нас с Садатом за неповиновение. Или еще хуже: изгонит меня одного за мою трусость, а Садата оставит и возьмет с собой в тайный монастырь.

Ближе к вечеру мы наконец спустились с гор, по пути так и не встретив не то что человека, а даже ни единого зверя — места тут были совсем глухие. Перед нами открылась бескрайняя холмистая каменная долина — она простиралась от гор и до самого горизонта. Здесь из пустыни с юга дули жаркие ветра, сразу же сильно потеплело. Дождь здесь если и прошел, то его следы давно высохли, и камни были сухими, как древняя кость. Безоблачное небо было ярко-синим, солнце клонилось к закату…

Мне бы порадоваться, ведь я увидел мой родной пейзаж — беспредельную пустыню, знакомый с детства простор. В горах мне было страшно, непривычно, их громады давили на меня со всех сторон, будто пытались удушить. В горах я очень боялся обвалов, медведей, непонятных и незнакомых звуков, постоянной тесноты. Но теперь, когда мы выехали в пустыню, я почему-то не ощущал никакой радости.

Эта пустыня была странной. Никакие растения здесь не росли, не было даже верблюжьей колючки. Тут были только каменные холмы, причем жуткого рыжего цвета — такого я еще не видел. Повсюду стояли, будто были кем-то разбросаны громадные камни — некоторые размером больше, чем даже дворец эмира в Дафаре. Камни тоже были чудными, некоторые из них были непонятной формы — прямоугольными, кубическими, казалось, их вытесал циклопический каменотёс-великан. У других камней неправильной формы имелись отдельные идеально ровные грани, как будто их кто-то отрезал ножом. Но что это за нож, который режет камни, да и какой величины должен быть этот нож?