Альберт Беренцев – Победитель ужасных джиннов ТОМ 1001 (страница 24)

Есть, конечно, и титулы, но это только у знатных людей — у шейхов, эмиров или богачей. У них есть даже отчества, например, отчеством шейха было «ибн Юсуф» — сын Юсуфа, потому что его отца наверняка звали Юсуф. Еще у шейха были титулы, его титул «Аль-Маарифа» говорил о том, что шейх причастен к тайному знанию, а его титул «Аль-Хальмун» сообщал, что шейх возглавляет одноименную секту.

У шейхов, у богатеев, у эмиров, у шаэлей — имена часто очень длинные. В Дафаре был один эмир, для записи полного имени которого потребовалось бы половина листа папируса. У моего народа знатный человек может включить в состав своего имени и всех своих предков, вплоть до далеких пра-пра-прадедов, и всех своих потомков, включая даже внуков, может перечислить в имени все свои военные победы и все свои земли…

Полное имя принцессы Зиш-Алис, например, было таким длинным, что его наизусть знали только башары, служившие в храмах. Имя принцессы — самое длинное имя джахари, которое только есть на свете.

Однако это так у знатных. А мой отец был бедного и обычного происхождения, он был первым разбогатевшим в нашем роду. Так что если бы я унаследовал отцу — я скорее всего взял бы себе фамилию в честь отца, назвался бы аль-Джамалом и передал бы эту фамилию моим потомкам.

Но было, как было. Я не унаследовал отцу. Так что имени у меня было только три — мое обычное имя «Ила», мое прозвище, да еще имя моего сердца.

А имя сердца — дело совершенно особое. Имя сердца ребенку дает мать, еще когда ребенок у неё в утробе. Мать нарекает ребенка именем сердца, как только чувствует его присутствие в себе, как только понимает, что забеременела.

Имя сердца есть у каждого джахари, даже у бедного крестьянина. Вот только имя сердца никому не говорят. Это имя — тайное, секретное. Мать учит ребенка знать свое имя сердца, но потом — имя сердца люди открывают друг другу, только когда вступают в брак, так что муж знает имя сердца своей жены, а жена — мужа. Еще свое имя сердца можно раскрыть башару, если ты каешься в каком-то тяжелом грехе, еще его можно сказать башару, если ты умираешь, и хочешь чтобы башар помолился за твое выздоровление или твою посмертную участь. Но и только. Кроме супруга и в особых случаях башара — имя сердца нельзя говорить никому.

Даже мой отец не знал имени моего сердца…

— Скажи мне, — потребовал шейх, — Скажи мне, чтобы я мог усыновить твое сердце, Ила, и взять на себя ношу твоего страха!

Я еще миг поколебался, но мое желание спастись от страха было слишком велико, так что мои губы сами выговорили запретное:

— Якубба-ШЕК. Мое имя сердца — Якубба-ШЕК.

На одно мгновение мне показалось, что в глазах шейха будто заплясал звездный свет, по белкам его глаз пронесся странный огонь. И я понял, что шейх торжествует. И кто-то еще, кто был здесь с нами — тоже торжествует вместе с шейхом.

— Возьми мои руки, Ила. Соедини свое сердце с моим сердцем!

Мы взялись за руки, и шейх снова начал распевно творить молитву на неизвестном языке. Теперь я расслышал, что он повторяет мое имя сердца, а еще я узнал два слова — «султан» и «Сулейман», эти слова шейх пел на языке джахари.

Я тогда не понял значение этого. Я был юн, я был глуп, и бесстрашие стало моей целью, сбившей меня с прямого пути на ночные тропы самой черной тьмы…

Что я знал тогда, что мог знать? Я знал, что султан — это название правителя у негров, а Сулейман — древний царь, упомянутый в святой Преждесотворенной, там сказано, что Сулейман был великим мистиком и повелевал ордами джиннов по воле Творца.

И это было всё.

А звезды в небесах над нами вдруг стали огромными, каждая с Солнце размером. И не было уже ни пустыни, ни камней, и мы с шейхом вознеслись, летели куда-то сквозь пустоту, где горели, мерцали странные огни.

Сначала я и правда ощутил себя бесстрашным, таким бесстрашным, каким я наверное чувствовал себя в три годика, когда мать держала меня на руках. Но потом… Потом сквозь темноту и мелькание огней я увидел НЕЧТО. Огромную фигуру — белую, высокую, восходившую к самым небесам, попиравшую ногами целые города, страны и континенты, и голова фигуры тонула в звездных скоплениях, упиралась в небесную тьму.

И я закричал от ужаса, и слезы обожгли мои щеки.

А фигура заговорила — и я узнал этот язык. Всего несколько слов, сказанных громовым голосом, не на языке джахари, но и не на том языке, на котором читал молитвы шейх. Язык, на котором говорил белый гигант, был языком моих ночных кошмаров — тем самым языком, на котором шаэли из секты «Алиф», убившие мою семью, призывали Ангела — золотую деву.

Я не понял речи гиганта, но она оставила меня опустошенным — будто вырвала у меня сердце.

И меня вышвырнуло прочь из бесконечности, на черные камни, и холодный ветер смахнул слезы с моих щек.

— Встань, Ила, — мягко проговорил шейх.

Я понял, что лежу на камне, лицом вниз. И я поднялся.

— Твои кошмары ушли навсегда, Ила, — сказал мне шейх, — Я забрал их.

— Шейх…

— Ты же помнишь, что задавать вопросы нельзя, Ила?

— Да. Да. Помню.

Глава 17: Про зло в Раю

Я и шейх вернулись к Садату еще до рассвета. Судя по положению звезд в небесах — отсутствовали мы совсем недолго, хотя мне тогда казалось, что мы провели возле непонятных черных камней с шейхом многие десятилетия, целую вечность…

Я будто возвратился от этих камней, став лет на пятнадцать старше. В Долине Крови с ощущением времени творилось что-то неладное, как и со всем остальным.

Шейх распорядился немедленно собираться в путь, мы ехали еще четверть ночи и только потом встали на ночлег — уже в другом месте, судя по всему, за пределами проклятой Долины, хотя местность здесь была такая же — все та же каменная пустыня странного цвета и циклопические камни чудных очертаний.

Спал я в ту ночь совсем без снов, будто не спал, а потерял сознание от удара по голове. Утром я даже не проснулся с рассветом, как делал всю жизнь, Садату пришлось кричать на меня и трясти, чтобы я пришел в себя.

Совершив молитву и позавтракав, мы продолжили наше путешествие, вновь свернув в сторону гор.

У их подножия еще до полудня мы и обнаружили оазис.

Оазисы часто бывают именно возле гор, даже среди таких безжизненных каменных пустынь, как эта. Ветер тысячелетиями наметает к горам кусочки мертвой плоти из пустыни — части растений, мертвых животных, а еще пыль и песок — так возле гор образуется почва. Ветер несет и семена акаций или пальм, а довершает дело вода, которая скапливается возле гор, потому что здесь ей некуда стечь. Потом в такие места приходят дикие верблюды, а потом и люди… Вот так вырастает оазис.

Однако тот оазис, в который мы приехали, был чудным, такого я еще не видел. Люди здесь жили не в домах, а прямо в горе, где были многочисленные пещеры, соединенные каменными лестницами, выдолбленными в теле горы. Издали оазис напоминал огромный термитник, вроде тех, что встречаются в пустыне на юге Джахарии, там, где я родился.

У подножия этого термитника были разбиты сады, жаркий ветер качал пальмы, оливковые деревья и банановую траву. Была весна, и оазис утопал в цветах и ароматах, вокруг садов раскинулись густые заросли тамариска. Здесь было даже озерцо, причем питаемое не редкими дождями, а стекавшим с гор ручьем. Мне этот оазис напомнил Рай, как его описывает святая Преждесотворенная — настолько приятно было увидеть всю эту зелень, цветы и воду после безжизненной Долины Крови.

— Аль-Мутавахиш, — произнес шейх, указав на оазис, а потом улыбнулся, — Ближайшее селение к нашей тайной обители. Наш путь уже близок к завершению, мои мюриды.

Мы с Садатом переглянулись. Ну наконец-то!

Жители Аль-Мутавахиша уже заметили нас, они спускались с горы и выходили из садов, чтобы поприветствовать шейха и получить его благословение, однако несмотря на приезд их возлюбленного правителя — вид у местных обитателей был как будто грустный или даже испуганный.

Первым делом старейшина вручил шейху посох из белого дерева, на котором были вырезаны непонятные письмена и знаки.

— Мы хранили знак твоей власти, как хранили его наши отцы и деды, шейх, — поклонился старейшина.

— Да благословит Отец Света вашу верность, друзья, — растрогался шейх, принимая посох, а затем объяснил нам — своим мюридам, — Я всегда оставляю этот посох в Аль-Мутавахише, когда отправляюсь в дальние и тайные путешествия. В таких путешествиях я вынужден скрывать, кто я, поэтому пока меня нет — мой посох хранят эти добрые люди. Здесь я обычно забираю его и в мою тайную горную обитель, в мой Дом Власти, возвращаюсь уже с посохом, знаком моей силы и мудрости, дарованных мне Отцом Света.

Получив посох, шейх дозволил селянам поцеловать свою руку, он слез с коня и протягивал её каждому, кого видел — мужчинам, женщинам, детям…

Жители оазиса целовали руку с почтением, но вид у них оставался всё такой же печальный и испуганный. Шейх нахмурился, но ничего не сказал.

В чем дело мы узнали только в доме старейшины, а точнее, не в доме, а в одной из пещер — самой большой и просторной в оазисе. Внутри эта пещера мало отличалась от обычного джахарийского жилища, разве что окон и двери здесь не было, вход в пещеру был просто завешан тяжелой белой тканью, чтобы защищать жилье старейшины от пыли из каменной пустыни.

Старейшина, очень высокий и очень тощий человек, угощал нас кофе, и после обычных вежливых приветствий, которые у джахари занимают довольно много времени, произнес: