Альберт Беренцев – Победитель ужасных джиннов ТОМ 1001 (страница 2)

А еще мама и папа, бывало, уходили куда-то ночами. В детстве я любил пробраться к ним в спальню и забраться в кровать, потом я перестал это делать, а когда мне снова захотелось (мне тогда было лет шесть) — я обнаружил их спальню пустой.

Я проследил за родителями и понял, что они седлают верблюдов и едут куда-то за город — в мертвую и холодную ночами пустыню. Это повторялось каждый месяц, а иногда и дважды в месяц.

Я спросил отца, но папа сказал лишь:

— Мы с твоей мамой любим смотреть на звезды. Может быть мы и тебя возьмем с собой, когда ты подрастешь.

Но это снова была ложь. Моему старшему брату, повторюсь, в то время было уже четырнадцать, он был почти взрослым, но «посмотреть на звезды» родители его с собой не брали. Они вообще никого с собой не брали. Хотя мы были богачами, мой отец имел рабов-охранников и даже на рынок ходил в их сопровождении. Зачем же они с мамой ездили одни в пустыню, где могут встретиться злые люди, разбойники, джинны, плотоядные черви?

Мама странно говорила, мама не старела, мама ездила раз или два каждый месяц «смотреть на звезды», мама не имела собственной родни….

Уже став постарше — я записал все мамины странности. Записал и долго думал, так ничего и не придумал, а потом сжег папирус с записями. Отца я больше не спрашивал. Я понял, что это единственная тема, на которую отец говорить со мной не хочет, а еще единственные вопросы, в ответ на которые отец мне солжет. Это было так больно и обидно, что я больше не спрашивал папу.

А маму спрашивать было бесполезно — она в ответ на такие вопросы всегда молчала.

Немного позже, когда мне было уже восемь лет — я вдруг понял, что мама никогда не молится Творцу. И вот тогда-то я испугался по-настоящему. Я очень поздно осознал этот факт по той простой причине, что у нас свободные женщины молятся Творцу дома, а не в храме (туда пускают только мужчин), свободные женщины у нас молятся в окружении других свободных женщин. У нас дома мама была единственной свободной женщиной, поэтому мне казалось само собой разумеющимся, что она молится в одиночестве.

Но я подслушивал под маминой дверью в часы молитвы — мама не молилась. Никогда.

Это открытие стало для меня шоком, с тех пор я вообще прекратил не только задавать вопросы о маме, но даже и думать о них. Это было слишком страшным. Я стал избегать маму, и мне это было легко. Мне тогда уже было восемь лет, в таком возрасте мальчик уже не проводит время с мамой…

В тот же год я дорос наконец до того, чтобы осознать последнюю странность нашей семьи. Дело в том, что у моего отца, хоть и была наложница, но не было другой законной жены, кроме мамы. Это было ненормально, у богатых людей обычно было несколько жен. Но отец так никогда и не взял себе второй жены. В нашем доме эта тема никогда не обсуждалась, потому что ни я, ни братья, ни наши рабы никогда не рискнули бы осудить папу, это было бы грехом и неуважением к главе семьи.

Но я случайно услышал, как папу обсуждают купцы на базаре — один из них сетовал на то, что предлагал моему папе свою дочку в жены, а папа отказал.

— Мужчина он или евнух? — негодовал купец, — Воистину, мужчина никогда не удовольствуется одной женой, если он только не последний нищий!

Когда я подслушал эти речи купца — я осознал, что он прав, и у меня появился очередной неразрешенный вопрос…

Ответы пришли ко мне через месяц — все разом, в один день, и в один час. В проклятый день, в самый страшный час моей жизни.

Мне тогда было восемь лет.

Глава 2: Как лицемеры сотворили запретное

Тот день прошёл хорошо — я читал книжки, я лакомился сладостями, ко мне приходил играть соседский мальчик — сын жреца-настоятеля нашего городского храма, посвященного Творцу. С папой я в тот день виделся мельком, отец был занят, ездил к градоначальнику что-то обсуждать и вернулся домой только под вечер. С мамой я в тот день не виделся вовсе, она жила на женской половине дома, вместе с рабынями и наложницей папы.

Вечером, когда над оазисом уже садилось солнце, все мужчины нашей семьи собрались за столом для трапезы. Вечерняя трапеза — священна, она требует присутствия всех мужчин, и отец сидел во главе стола.

Но покушать мы не успели, в наш сад въехали всадники, одетые в черные одежды. Чалмы у них на головах тоже были черными, но их покрывали золотые письмена. Всадники ехали на дорогих конях, к седлам были приторочены сабли в золоченых ножнах…

Их было человек двадцать. А я был в восторге — я прочитал много книжек, так что сразу узнал гостей. Это же воины-маги! У нас их еще называют шаэлями. Шаэли делятся на бесчисленное количество сект, каждая из которых по своему трактует святые тексты и понимает волю Творца, но все шаэли — отменные воины, мистики, поэты, философы и аскеты.

В нашем городке сект не было, так что я видел живых шаэлей впервые в жизни. И конкретно эти шаэли были не простыми — то были люди из секты «Алиф». Самые умелые воины и маги нашей страны, образцы чести, благородства и любви к Творцу. Некоторые секты служат тому, кто им платит, другие секты служат эмирам, третьи — никому, но шаэли секты «Алиф» стояли в этом смысле особняком. Они служили лишь нашей принцессе Зиш-Алис — главному правителю страны, прямому потомку Творца, её еще называли «шейхом над шейхами» и «эмиром над эмирами».

Слово принцессы — все равно что слово самого Творца. Не существовало в стране ни одного человека, который не уважал бы принцессу. И не существовало людей уважаемее, чем святые братья секты «Алиф» — верные слуги и мечи принцессы.

Вот почему я так обрадовался их неожиданному визиту.

Все свободные мужчины нашей семьи вышли в сад встречать гостей — отец, я, двое моих братьев, даже мой кровный брат — сын наложницы отца, даже наш счетовод Иншин, который с нами ужинал в тот день…

— Да благословит Творец ваши шаги, да направит их к истине, — поклонился отец гостям.

Сектантов возглавлял высокий чернобородый мужчина. Он не ответил на приветствие отца, даже не слез с седла, а просто спросил:

— Ты Джамал Верблюжатник?

— Да, господин. Так меня называют.

— Приведи сюда всю свою семью. Женщин.

— Мою семью, господин?

— Да.

— Но зачем господин хочет видеть мою семью?

Чернобородый помрачнел:

— Прошел слух, что ты совершаешь грех, что ты завел себе любовницу. Не законную жену и не наложницу, купленную или праведно взятую в бою, а любовницу. Я хочу увидеть твою семью, чтобы убедиться, что это не так, что на тебя клевещут, Джамал.

Он врал.

Мы все понимал, что чернобородый — врёт.

А наш счетовод Иншин рискнул тихо сказать:

— С каких пор прославленная секта «Алиф» ловит любовниц, мой господин?

Чернобородый вместо ответа снял с седла отделанную золотом плеть и ударил Иншина по лицу, на дорожку сада брызнула кровь, Иншин вскрикнул.

И вот тогда мы все испугались.

Отец не стал сопротивляться, это было бы безумием. У отца были на службе наемники-воины, но не дома — наемники у нас только ходили иногда с караванами, чтобы охранять верблюдов в пути. Дома у нас жили только рабы-телохранители, около дюжины. Вот только неважно, дюжина их или тысяча. Против мистиков из секты «Алиф» не устояли бы даже тысяча рабов или тысяча наемников. Я читал в книгах, как один шаэль из «Алифа» в прежние времена побеждал в одиночку целые сотни врагов…

Отец послушно вывел из дома маму и наложницу.

— Вот это вся моя семья, мой господин. Моя законная жена Хазра, моя законная наложница Юдифь. Никаких любовниц.

Чернобородый пересчитал нас всех, как считают верблюдов в загоне. А потом приказал:

— Убить. Всех.

Я не поверил своим ушам. Я ничего не понимал, мне ведь было только восемь лет. Я думал, это шутка… Я вообще ни разу не видел еще, как умирает человек. До этого самого дня.

Шаэли из секты «Алиф» так и не сошли с коней. Моего кровного брата, сына наложницы, убили первым — просто затоптали конем. Саму наложницу Юдифь зарубили саблей, отцу проткнули живот, я помню, как на росшие в саду розы вывалились папины кишки. Помню и буду помнить вечно. Счетовода порубили на куски, хотя он даже не был членом нашей семьи — просто лучшим другом отца. Потом умерли мои братья, все, кроме старшего…

А я стоял, парализованный ужасом, и смотрел.

— Беги! — воскликнула моя мама.

И вдруг закружилась на месте, будто в странном танце…

Черные мамины одежды взметнулись вверх, никаб слетел с её головы, так что я на миг увидел мамино лицо. А потом оно пропало, еще через мгновение мама вдруг преобразилась — она исчезла, а на том месте, где она только что стояла, завертелся вихрь — черный, как ночь, как сердце самой тьмы.

Вихрь сбил двух всадников с коней, еще одному шаэлю оторвало голову, вихрь закрутил оторванную голову, разматывая чалму убитого, нас всех оросило его кровью…

Но превосходно выученный боевой конь чернобородого главаря уже попятился прочь от вихря, так что его наездник не пострадал.

— Она джинн! — вскричал чернобородый, — Горе, проклятие этому дому! Доносчик не солгал! Безумец Джамал Верблюжатник взял в жены джинна, более того — наплодил с ним потомство…

Чернобородый ткнул саблей в сторону меня и моего старшего брата. Мы всё еще были живы, лишь потому что нас защищала наша мама-вихрь.

— О, мерзость! — орал чернобородый, — Лиши меня глаз, Творец, лишь бы я не видел этой мерзости! Убить всех, убить джинна, убить её отродий!