Альберт Беренцев – 17 мгновений рейхсфюрера — попаданец в Гиммлера (страница 20)
Я кивнул:
— Само собой, никакого мира не планируется, Закс. Я просто провоцирую Сталина, пытаюсь внести смуту между ним и англичанами, по приказу фюрера, это же очевидно.
Закс на это только плечами пожал:
— Это уже не мое дело, мой господин. Мое дело — связь.
Дело, конечно, не его, но я должен был это сказать. Просто чтобы прикрыть себя на случай возможных проблем. Хотя я отлично отдавал себе отчет, что если информация о моих переговорах со Сталиным просочиться наружу — мне вероятно конец. Тогда я стану в Рейхе врагом для буквально всех, даже для моих людей.
— Верно, Закс, — согласился я, — И вы делаете свое дело хорошо. Я вас повышаю в звании: до обергруппенфюрера. И призываю помнить о секретности порученного вам дела.
Закс просто вытянулся по стойке смирно:
— Благодарю, рейхсфюрер.
И всё. Обрадовался ли Закс — хрен его знает. Судя по всему, у Закса позиция простая: «дедушка старый, ему все равно». И меня это более чем устраивало.
Я с облегчением выбрался из машины спецсвязи на свежий воздух. Меня слегка потряхивало, а уж вспотел я так, что мундир можно было выжимать. Но дело я, пожалуй, сделал, и это главное.
Вольф меня уже ждал:
— Ольбрихт прибыл, рейхсфюрер. С делегацией. Прикажете сразу всех убить? Или арестовать?
— Не нужно, — я поморщился, — Я же дал Ольбрихту гарантии безопасности, так что придется его выслушать. Кроме того, раз он приехал сюда — значит, он храбрый человек. А такие офицеры Рейху еще пригодятся. Вот что, Вольф… Пусть Закса повысят, до обергруппенфюрера. И всем моим связистам из этой машины — выдать премии.
Я очень надеялся, что хорошие деньги заставят этих парней до поры до времени молчать о моих переговорах со Сталиным.
— А железные кресты?
— Железных крестов на сегодня уже выдано достаточно, — отмахнулся я.
— Как скажете, шеф.
— В чьем ведении у нас военные атташе при заграничных посольствах, Вольф?
— Формально? Подчиняются МИДу. Риббентропу.
— А на самом деле?
— На самом деле их всех уже давно курирует абвер.
Я призадумался. Я не помнил, а скорее никогда не знал, кому в Третьем Рейхе подчинялся абвер — мне или военным.
И Вольф, как хороший пёс, почуял настроение хозяина, так что поспешил подсказать:
— Абвер в ведении командования Вермахта, шеф. Не думаю, что сейчас мы можем им доверять.
Я вздохнул:
— Ясно. Благодарю за напоминание. Я все еще не могу отделаться от последствий ночного ритуала в моем замке, Вольф. Это было потрясающе, но темные ритуалы частенько бьют по психике. Поэтому я и слегка не в себе. А тут еще и этот проклятый мятеж, и ситуация с фюрером…
— Понимаю. Ваша работоспособность и воля в этот тяжелый момент поражает нас всех, рейхсфюрер, — Вольф тут же принялся активно осыпать меня комплиментами.
Вообще, этот мужик мне не нравился. Он верен Гиммлеру и исполнителен, но явно трусоват, да и склонен подлизываться не по делу.
Но сейчас мне не до Вольфа. Меня ждал Ольбрихт, и еще судьбы мира.
Первое покушение, Берлин, 1 мая 1943 10:42
Мятежная военщина ждала меня в конференц-зале клиники «Шарите». В коридоры, ведущие к залу, по моему приказу подогнали целый ᛋᛋ-Sturm (то есть сотню человек), чтобы в случае необходимости, если слова не помогут, решить вопрос пулями.
Но, конечно, хотелось бы избежать силового варианта. Бунтовщики все еще контролировали рейхсканцлярию, Бендлер-блок, Дом Радио и еще несколько ключевых объектов в Берлине. Кроме того: этот заговор против фюрера явно зрел уже давно, так что неясно, сколько у бунтовщиков спящих агентов в Вермахте, в том числе на фронте. Военные все еще могут меня прикончить, а потом радостно продолжить войну с СССР. Причем теперь, когда верхушка Рейха по моей милости отправилась в преисподнюю, Вермахт еще, не дай Бог, может в этой войне и победить.
Ну а что? Заключат мир с англичанами и американцами, откажутся от гитлеровских доктрин о «славянских унтерменшах» и продолжат свой «крестовый поход против коммунизма». Только теперь будут воевать в союзе с Западом, да еще считать себя праведниками, а не нацистами-фанатиками и утверждать, что «воюют против Сталина, а не против русского народа». При таких раскладах их военная, экономическая и идеологическая мощь возрастут многократно. А вот меня такой вариант не устраивал совершенно. Тем более меня не устраивало, что я создал такой вариант моими собственными руками, фактически помог германской военщине.
Война должна быть остановлена любой ценой, мир с СССР должен быть заключен, причем на условиях, выгодных для наших, а не для немцев. Особенно теперь, когда я начал переговоры со Сталиным. Теперь мне отступать уже некуда. Вот поэтому-то я и собирался говорить с Ольбрихтом, а не пускать ему пулю в башку. Военные могут стать отличными союзниками в моих планах, я не мог допустить, чтобы они стали моими врагами, только не сейчас.
На встречу с Ольбрихтом я взял с собой Вольфа, трех моих адъютантов и мою дочку Гудрун.
Адъютантам я в целом доверял, они были верны Гиммлеру, потому что им банально некуда было деваться. Вольфу я доверял умеренно, потому что этот мужик трусоват, прямо меня предать он никогда не решится, но вот сбежать, если запахнет жареным, может. А дочку я захватил с собой, чтобы выглядеть в глазах мятежников более человечным. Я понимал, что меня считают чудовищем и ублюдком, точнее не меня, а Гиммлера, но ведь в глазах мятежников я и есть Гиммлер. Это просто основы психологии: покажи, что у тебя есть семья, поставь рядом с собой юную дочку, и будешь выглядеть уже не отморозком, а примерным семьянином. Для этого политики постоянно и позируют на фоне детей — своих или чужих, а вы думали зачем?
Кроме того, не буду скрывать: я в случае чего планировал прикрыться девочкой, как живым щитом. Вряд ли немецкий офицер (особенно выступивший против Гитлера — то есть тот, у которого есть честь и яйца) будет стрелять в девочку. Да, это подлость с моей стороны. Но уж извините, я решал сейчас судьбы мира, Европы и моей родины, ну и еще надеялся, что стрелять в меня никто из мятежников все же не рискнет. Но на крайний случай Гудрун мне и правда пригодится.
Тем более самой дочке все происходящее явно нравилось, хоть она и ни черта не понимала. В Рейхе девочкам не давали участвовать в политике, так что Гудрун, которую я таскал с собой, определенно испытывала гордость, что папа берет её решать важные вопросы. У меня даже возникла мысль, что если все пойдет хорошо — смогу дальше использовать мою дочку в пропаганде, сделаю из неё местную «Грету Тунберг», которая будет агитировать за меня, пользуясь своей детской невинностью.
Ну и еще я, разумеется, взял с собой Айзека. Айзек теперь был в сером костюме, с имперским орлом на рукаве, челка и усики тоже были при нем. Вылитый фюрер. Когда мы проходили мимо эсэсовцев, те щелкали каблуками и вскидывали руки в нацистском салюте.
И вопросов, какого хрена фюрер так быстро поправился, ни у кого не возникло. А если какой умник попробует поинтересоваться, то сразу же об этом пожалеет.
У самых дверей конференц-зала меня ждал шутц-полицай. Не один, а в компании мрачного молодого парня. Парень был одет вполне себе чистенько — в какой-то серой спецовке и таких же штанах. На груди синяя нашивка «OST», на глазах очечки. Явно интеллигент.
Сейчас парень во все глаза уставился на Айзека, забыв про все остальное.
Шутц-полицай тем временем браво вскинул руку в сторону фальшивого фюрера, а потом доложил мне:
— Господин рейхсфюрер, остарбайтер по вашему приказу доставлен.
— Кто такой? — поинтересовался я.
— Полицай-обервахмистр Гельвих, мой господин…
— Я не про вас, — перебил я, — Вы молодец, обервахмистр Гельвих, но кто этот человек?
— Iwan Bogdanow, — доложил шутц-полицай, криво выговорив русскую фамилию, — Инженер третьего трамвайного депо, если вам будет угодно. Но он может и сам вам ответить: он говорит по-немецки. Немного.
Инженер, значит. Да еще немного говорит по-немецки. Судя по всему: квалифицированная рабочая сила. Это плохо. Я бы предпочел для моих целей одного из тех замученных доходяг, которых я видел на улицах Берлина разбирающими завалы после бомбежек. Мне сейчас нужен остарбайтер, который немцев искренне ненавидит.
Ну да ладно. Что есть — с тем и работаем. Сойдет и этот, если не окажется чересчур интеллигентом.
— Sprechen Sie Deutsch? — спросил я Богданова.
— Немного, — ответил Богданов по-немецки.
Вообще, парень явно не трус. По крайней мере, коленки в присутствии фюрера у него не дрожат. Он волнуется и не понимает, какого черта его сюда притащили, но он не в панике.
Меня, как Гиммлера, он, понятное дело, не узнает. Из вождей Рейха в лицо, видимо, знает только Гитлера.
— Откуда вы, Богданов? — спросил я по-немецки.
— Минск.
— Белорус?
— Нет, я русский. Я родился в Ленинграде.
«Leningrad» он произнес чуть ли не по слогам, видимо, для доходчивости. Как будто я или Гиммлер не знают, что такое Ленинград.
Я не стал продолжать допрос, а просто милостиво кивнул Богданову.
— Ты идешь с нами, Богданов.
Я махнул рукой, двое эсэсовцев открыли передо мной двери конференц-зала.
Зал в «Шарите» был роскошным — беломраморные колонны, стулья все мягкие, большая сцена для докладчиков.