Альба Донати – Книжный домик в Тоскане (страница 25)
Утром 14 апреля 1930 года русский поэт Владимир Владимирович Маяковский вышел из дома, но очень быстро вернулся. Он был очень взволнован. Он надел светло-желтую рубашку, купленную в Париже на улице Мадлен, – бледное эхо желтой блузы его первых выступлений. Примерно в 10:11 он выстрелил себе в сердце.
В десять часов утра 25 мая 2019 года один человек шел по улице Рома. Мы в Таормине, и с улицы Рома глазам открывается восхитительное зрелище – красота в чистом виде. Человек зашел в свой обычный бар, попросил свой обычный кофе. Затем снова вышел на улицу с видом на море, вытащил пистолет и выстрелил.
Этот человек – Серджо Клаудио Перрони, переводчик, издатель, писатель, непростой характер, перфекционист, сновидец, переводчик Эдварда Кэри. Его смерть мучает меня, и не прошло и дня, чтобы я о ней не думала. Я думаю о ней так же, как и о смерти Маяковского, по одной простой причине. Оба эти самоубийства – деятельные, целенаправленные, представляющие собой своего рода акцию, пощечину общественному вкусу. Это самоубийства, которые борются за чистоту искусства и вдохновения. Короче говоря, это своего рода перформансы в самом подлинном и жизненном смысле этого слова, который только можно представить.
Счастливо оставаться»[81], – пишет в прощальном письме Маяковский.
В субботу утром 25 мая прошлого года, выйдя из душа, Серджо сказал своей жене Четтине Калио, что книга, над которой он работал, «Бесконечность любви», продвигается неплохо. Мягким голосом Четтина рассказала мне о последних минутах, проведенных с ним вместе. Серджо поставил кофе и Can’t Take My Eyes Оff You в исполнении Фрэнки Валли. В восемь он вышел из дома, а в 9:28 позвонил ей сказать, чтобы она не выходила из дома, что он сам купит сигареты и газеты с журналами. И это последний раз, когда она слышала его голос. Когда он выходил, они крепко обнялись на пороге, как будто в первый или в последний раз, но так происходило всегда.
Я занималась многими его книгами. Это книги, отражающие его абсолютный перфекционизм, книги, идущие абсолютно вразрез со временем. При этом важным он считал все только подлинное, настоящее, а на условности ему было плевать. Когда я увидела его впервые, на нем были – позже я узнала, что он носил их всегда, – ботинки-бландстоуны, о которых он мне рассказал невероятные вещи. Я тут же себе их купила. И сразу же поняла, что на ногах у него была крутая обувка, а вместо головы – файл, где хранилась вся на свете литература, как классическая, так и современная. Я знала, что у него непростой характер, но видела в нем антиконформиста, эпатажного ревнителя исчезающего ныне подлинного искусства. Мне он нравился таким, как есть, я бы не хотела в нем ничего менять.
Потом, как водится, мы поссорились, даже уже не помню почему. Но я не поменяла своего мнения о нем. Пусть ты на меня обижаешься, но я всегда буду на твоей стороне. Даже когда ответственный редактор одного культурного приложения сообщил мне, что узнал, как Перрони дурно отзывался об этом самом приложении, я все равно осталась на его стороне и защищала его. Ведь это не запрещено – иметь собственное мнение. Разве кто-нибудь хочет работать с восторженно блеющим стадом вместо писателей и писательниц? Что ж, я вернулась в Лучиньяну, а Перрони задумал самоубийство.
Последние его книги удивительны, в нем будто что-то высвободилось, разжалась какая-то пружина. В них рассказы, притчи, стихи, музыка и сны. Мы попадаем в его мир вместе с Мухой, главной героиней книги «Девочка, похожая на пропавшие вещи», которая сбегает из дома от «необходимости быть», для того чтобы становиться при каждой новой встрече с кем-то именно той вещью, которую ищет этот человек. Она становится сбывшимся желанием. «Иногда я прихожу к тебе во сне» – это еще один шедевр. Когда я читаю его вслух, у меня всегда наворачиваются слезы, и мне не остается ничего другого, как поплакать в тишине. И я чувствую, что он рядом, что он притаился в этой тишине в своих бландстоунах и со своей детской улыбкой.
Пастернак написал стихи на смерть Маяковского, и это первое, о чем я подумала в тот день 25 мая 2019 года. Не о вынужденных самоубийствах – от слабости, от отчаяния, – а о декларации, о прыжке, о стремительном «врезании с наскоку» в «разряд преданий»[82]:
Сегодняшние заказы: «В защиту прав женщин» Мэри Уолстонкрафт, «Дерево растет в Бруклине» Бетти Смит, «Дом в Париже» Элизабет Боуэн, «Покидая дом» Аниты Брукнер.
Вчера у мамы был грандиозный праздник: слоеный торт из «Де Серви», маленькая бутылочка сладкого шампанского для нее, просекко для нас, жемчужное ожерелье, упругий шаг, платье из черного с оранжевыми розами шелка, мэр с лентой наискосок, подарки. Сегодня она даже на страницах газет.
Поздравить маму пришли многие, по очереди, как того требуют нынешние правила: мой брат, Донателла, Грациано, Тициана, Франческа, Марта. Она проговорила полчаса с моей кузиной Лучаной, моей ровесницей, думая, что это совсем другая Лучана, жившая рядом с ней в детстве, которая, как я могу себе представить, уже очень вероятно умерла и где-то похоронена. Но она была так рада поговорить с ней. В глубине души она предпочитает нам мир теней, мы же ей кажемся чужими. Мы для нее представляем собой настоящее, слишком близкое настоящее, чтобы на самом деле быть ее жизнью. Сегодня она высказала теорию, что этот дом не ее дом, а больница, которую мы замаскировали под дом, чтобы ее обмануть. И если бы она знала, то не приехала бы сюда.
Дядя Фернандо в своей комнате в самой высокой части деревни кричал «мама» целых три месяца перед тем, как умереть, и с головой у него, как и у моей матери, было все в порядке, просто он искал свой дом, как все старики, и это всегда дом детства. Детство имеет непобедимую власть над всей нашей последующей жизнью. Неважно, было ли оно счастливым или несчастливым, но мы всегда возвращаемся к нему, чтобы найти объяснение нашему существованию, найти объяснение нам самим. Полагаю, это вызвано тем, что у детства нет ничего – ни амбиций, ни статуса, ни социальных ролей, ни регалий, – но у него есть нечто другое, и оно хочет только любви. Той самой любви, которой никто не согреет героиню «Девочки со спичками», самой жестокой из сказок.
Сегодня мы ждем распоряжений правительства с назначением цвета областям и провинциям. Мне бы хотелось мыслить позитивно, а значит, подстричь траву, покрасить шезлонг с Фридой Кало и заказать железный диванчик, чтобы поставить его под сливой. Сегодня у меня заказали «Гербарий» Эмили Дикинсон, обеспечив мне очередной приступ паники при мысли, что я не смогу найти для магазина новые экземпляры.
Сегодняшние заказы: «Гербарий» Эмили Дикинсон, «Дафна» Татьяны де Ронэ, «Мы» Паоло Ди Стефано, «Безмятежный хаос» Сандро Веронези, «Лихорадка» Джонатана Бацци.
У меня была долгая пауза, которую я провела во Флоренции с Лаурой, Мирто и Персиком. Это и правда очень похоже на дом Пеппи. Ощущение беззаботной семьи, где для многих вещей нет строгих правил, а есть привычки, создаваемые на ходу. Однако стоило мне выйти из дома, как я чувствовала себя несчастной: я ненавидела ходить по солнцу и ненавидела плоские улицы. Мне нравится здесь, где все время приходится то подниматься, то спускаться, отчего мускулы всегда в тонусе, как и извилины в голове.
За время моего отсутствия много чего произошло. Мери, нежная утонченная Мери, родившаяся в Лучиньяне и жившая в Массе, входившая в трио голосов, ежедневно соединявших Массу с Флоренцией и Генуей, умерла в возрасте девяноста двух лет. Редента умерла еще раньше, и таким образом их ежедневная перекличка прекратилась. Хор голосов, звучавший как привычный непременный фон, замолчал. Они ссорились и мирились как три подружки-студентки, разъехавшиеся по разным городам на учебу, но не забывающие своей деревни. Как поживает такой-то или такая-то, какие новости, как там дом
А Ирма, соседка по дому, упала с лестницы во время одного из своих рейдов по уборке всего вокруг (улиц, стен), включая прополку сорняков, и теперь она месяц должна соблюдать покой и носить корсет. Однажды она обрезала виноградную лозу, свисавшую без опоры в заброшенном саду под моим окном. Об этом вьющемся побеге, о радости, которую он доставлял мне каждое утро, я когда-то написала стихи. И когда я увидела смертоносный порез, нанесенный руками Ирмы, мне захотелось плакать.
Я обратила внимание, что Альберто Мангель часто пользуется выражением «Это меня волнует»[85] в отношении каких-то моментов в романах. Его, например, волнует Франкенштейн, который входит в дом отшельника и говорит: «Простите за вторжение». Волнение – это нарушение психического равновесия. Как спокойное море, внезапно покрывшееся волнами. Однако интересно понять, что именно может волновать такого серьезного читателя, как Мангель.