Алана Грей – Ну как ты, малая? (страница 2)

— Пойдём. Ты замёрзла.

Она хотела спорить. Но зубы уже стучали, и худи промокло насквозь, и телефон показывал семь процентов заряда.

— Куда? — спросила она.

— Ко мне. Ждать.

— Чего?

— Увидишь.

Она встала, подхватила рюкзак и пошла за ним.

Он не оглядывался. Шёл медленно, чуть сутулясь, руки в карманах кардигана. Дождь хлестал в лицо, но он даже не щурился.

— Матвей, — окликнула она.

— М?

— А если никто не вернётся? Если мы будем ждать вечно?

Он остановился. Повернулся. В свете редких фонарей его лицо казалось вырезанным из старой фотографии — тени глубокие, глаза почти чёрные.

— Тогда мы будем ждать, — сказал он. — Это единственное, что мы умеем.

И пошёл дальше.

Ронни стояла под дождём ещё секунду. Потом выругалась (громко, с чувством, на чём свет стоит) и догнала его.

Они шли молча. Город N спал, залитый осенней слякотью. Где-то за их спинами, у тёмного здания старого фотоателье, горел одинокий огонёк. Кто-то курил, прислонившись к стене, и смотрел им вслед.

Человек в розовом худи улыбнулся.

— Жди, — сказал он тихо, и сигарета потухла. — Я вернусь.

Дверь ателье захлопнулась.

ГЛАВА 2. МОЁ

Дом Матвея оказался гаражом.

Не тем гаражом, который в представлении нормального человека — с ямой, воротами и запахом бензина. Другим. Бывшим боксом на территории заброшенного автосервиса, который кто-то (не Матвей, он не стал бы заморачиваться) переделал в жилое помещение. Стены из шлакоблока, выкрашенные в грязно-белый. Пол бетонный, но застелен старыми коврами — теми, что пахнут кошками и чужими жизнями. Окно одно, маленькое, под самым потолком, выходит на пустырь и железную дорогу.

Ронни остановилась на пороге, стряхивая воду с капюшона, и огляделась.

— Ты здесь живёшь? — спросила она тоном, в котором смешались жалость, ужас и какое-то странное облегчение.

— Сплю, — поправил Матвей. — Не путай.

Он прошёл внутрь, не снимая мокрого кардигана, и щёлкнул выключателем. Единственная лампа под потолком — дешёвая, без абажура, на скрученных проводах — замигала, зашипела и загорелась тусклым жёлтым светом.

Стало видно.

У дальней стены — старая железная кровать. Без спинки, с продавленным матрасом, накрытым армейским одеялом. Рядом — табуретка, на ней пепельница (из жестяной банки), пачка сигарет, зажигалка. В углу — гитарный чехол, потёртый до дыр, с торчащим из него грифом. На стенах — никаких постеров, никаких фотографий, только выцветшие следы от скотча, будто здесь когда-то что-то висело, а потом сорвали.

И стеллаж. Самодельный, из грубых досок, заваленный книгами. Не модными — старыми, потрёпанными, с выцветшими корешками.

— А это что? — спросила она, кивнув на стену слева.

Там, на единственном свободном участке, ровно посередине, висели листы. Рисунки. Карандаш, тушь, акварель — всё разное, но в одном стиле. Тени, дождь, пустые комнаты, лица без глаз.

— Это твоё? — Ронни подошла ближе.

— Её, — сказал Матвей. — Алисы.

Она замерла. Потом медленно перевела взгляд на самый большой рисунок — портрет. Девушка с чёрными волосами, с чёлкой, падающей на глаза. Тонкие черты, полные губы, а в глазах — такая тоска, что Ронни стало физически больно.

— Красивая, — сказала она. — Очень.

Матвей ничего не ответил. Он стоял у стеллажа, спиной к ней, и делал вид, что ищет что-то на полке.

— Ты хранишь её рисунки? — спросила Ронни.

— Храню.

— Зачем?

Он обернулся. В тусклом свете его лицо казалось вырезанным из старой фотографии — тени глубокие, глаза почти чёрные.

— А что мне ещё хранить? — спросил он.

Ронни не нашлась, что ответить. Она отошла от стены и села на край кровати. Пружины жалобно скрипнули.

— Ты хотя бы чаем меня напоишь? — спросила она, чтобы сменить тему.

— Кипятильник сломался, — сказал Матвей. — Но вода есть. В кране.

— Я про чай, Матвей. Горячий. С сахаром. Ты забыл, как выглядят нормальные люди?

Он усмехнулся — первый раз за вечер. Усмешка вышла кривая, но живая.

— Нормальные люди не живут в гаражах, — сказал он.

— А кто тебе сказал, что я нормальная? — Ронни откинулась на подушку, пахнущую стиральным порошком и дымом. — Ладно. Завтра купим чайник. И чай. И сахар.

— Откуда деньги?

— Найду.

Матвей сел на табуретку, достал сигарету, но не закурил. Покрутил в пальцах.

— Ты не изменилась, — сказал он.

— Это плохо?

— Не знаю. Я изменился.

— Я заметила. — Ронни приподнялась на локте. — Ты стал ещё более… того. Молчаливого. Раньше ты хотя бы слова говорил.

— Я говорю.

— Ты говоришь «м», «не знаю», «пойдём». Это не слова. Это звуки.

Матвей промолчал. Ронни вздохнула.

— Ладно, — сказала она. — Давай по порядку. Ты живёшь в гараже. Не работаешь?

— Работаю. Грузчиком. Ночью.

— А днём?

— Сплю.

— А вечером?

— Сижу здесь.

— И что делаешь?