Алана Грей – Ну как ты, малая? (страница 1)

Ну как ты, малая?

Глава

ГЛАВА 1. НУ КАК ТЫ, МАЛАЯ?

Дождь шёл третий день.

Вероника Соколова стояла у заляпанного окна междугороднего автобуса и смотрела, как за стеклом проплывает её прошлое. Заброшенный хлебозавод с выбитыми окнами. Парк с качелями, на которых она впервые поцеловалась — с каким-то пацаном, чьё имя уже не вспомнишь. Ржавые гаражи, где они курили в пятнадцать лет и думали, что это навсегда.

Ничего не изменилось.

Всё стало только хуже.

Автобус дёрнулся на кочке, и её лоб стукнулся о стекло. Ронни выругалась сквозь зубы, поправила сползающий хвост — розовые пряди слиплись от влажности, тёмные корни уже отросли сантиметра на четыре, и это выглядело так, будто она сама себя забросила. Что, в общем, было правдой.

Она не хотела возвращаться.

Два года назад она уехала отсюда с чемоданом и твёрдым обещанием: «Никогда. Слышишь? Никогда». У неё были деньги (тысяч пятнадцать, не больше), билет в один конец и дурацкая надежда, что в Москве её кто-то ждёт. Никто не ждал. Деньги кончились через две недели. Надежда — через месяц.

Оставшиеся двадцать три месяца она работала баристой в кофейне, где начальник называл её «Рональда» (потому что «Вероника слишком сложно»), спала в съёмной комнате с соседкой-алкоголичкой и снимала тик-токи, которые никто не смотрел. Иногда она звонила матери. Мать не брала трубку. Иногда она писала старым друзьям. Они отвечали смайликами и исчезали.

И вот теперь автобус вползал в город N, как старая болезнь, которую ты думал, что вылечил, а она просто притаилась.

— Конечная, — гаркнул водитель, даже не оборачиваясь.

Ронни вышла под дождь. Капюшон её старого розового худи давно потерял форму и не держался — натянула его по привычке, но вода всё равно затекала за шиворот. Она достала телефон. Ноль сообщений. Ноль пропущенных. Заряд — четырнадцать процентов.

— Отлично, — сказала она пустоте.

Вокзал был маленьким, грязным, пахло мочой и дешёвыми пирожками. Ронни села на скамейку под козырьком, закурила (сигареты кончались, осталось три штуки) и уставилась в одну точку.

Она не знала, куда идти.

Домой — нельзя. Мать выгнала её два года назад со словами «катись к своим придуркам», и порог ей переступить не дадут. К друзьям — не к кому. Те, кто остался, либо женились, либо уехали, либо сели. Город N был кладбищем её прошлой жизни, и она приехала сюда только потому, что здесь хотя бы не нужно было платить за ночлег. Можно переночевать на вокзале, а завтра — решить.

Завтра она всегда решала. Но никогда не решала.

— Жди, — сказал голос.

Она не сразу поняла, что он сказал. Не «ну как ты», не «привет». «Жди».

Ронни подняла голову.

Он стоял в трёх метрах от неё, под фонарём, который не горел (перегорел ещё летом, она помнила). В тёмном длинном кардигане, мокром на плечах. В старых кедах, которые, кажется, помнили ещё их общее прошлое. Сигарета в пальцах — дым смешивался с паром от дыхания.

Матвей.

Тихий.

Тот, кто обещал никогда не уходить, а потом ушёл первым.

— Ты… — выдохнула Ронни.

— Живой, — договорил он за неё. — Почти.

Она хотела ударить его. Или обнять. Или закричать. Вместо этого она спросила:

— Почему «жди»?

— Потому что ты всегда ждала, — сказал он. — Даже когда не знала, кого. Или чего. Ты просто сидела на вокзалах и ждала. Я решил, что пора прийти.

Она хотела сказать что-то злое, но не смогла. Он был прав.

Он сел рядом с ней. Молча. Достал пачку сигарет — «Винстон», без кнопки, конечно. Протянул.

— Не надо, — сказала Ронни. — У меня есть.

— У тебя две осталось, — ответил он. — Я видел.

Она не спросила, откуда он знает. Он всегда знал. Это бесило.

Она взяла сигарету. Он прикурил ей — старый Zippo, тот же самый, с потёртым корпусом. Их пальцы почти коснулись. Она отдёрнула руку.

— Ты следил за мной? — спросила она.

— Нет. — Он выдохнул дым в потолок козырька. — Я тебя ждал.

— С чего ты взял, что я приеду?

— А куда тебе ещё ехать?

Ронни замолчала. Потому что он был прав. И это бесило ещё больше.

Они курили молча. Дождь стучал по жестяному козырьку. Где-то лаяла собака. Ронни чувствовала, как в ней закипает старая злость — та, которую она прятала два года за громкими тик-токами и дешёвым кофе.

— Где ты был? — спросила она наконец. — Три года. Три гребаных года. Я тебе писала. Ты не отвечал. Я звонила — абонент недоступен. Я думала, ты…

— Что? — перебил он тихо. — Умер?

— Да! — Она почти закричала. — Я думала, ты сдох где-нибудь в канаве, и никто не сказал мне, потому что я для тебя никто!

Он не ответил. Просто курил и смотрел на свои разбитые костяшки. Красная нитка на запястье — старая, выцветшая. Чёрная рядом — новая.

— А где твоя… — начала она и осеклась. Не надо. Не сейчас.

Но Матвей договорил за неё. Он всегда договаривал.

— Где моя девушка? — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Её нет.

— Бросила?

— Жди, — сказал он. — Это всё, что я могу сказать. Жди.

— Чего?

— Не знаю. Ответа. Прощения. Её.

Слово повисло в воздухе, тяжёлое, как мокрая простыня.

Ронни перестала дышать. Она смотрела на его профиль — острый нос, впалые щёки, тени под глазами. Он не врал. Он никогда не врал. Но иногда его правда была страшнее любой лжи.

— Ты ждал её три года? — спросила она шёпотом.

— Да.

— А меня? Ты ждал меня?

Он долго молчал. Потом сказал:

— Я ждал всех, кто когда-нибудь вернётся. Это единственное, что я умею.

Ронни схватила его за руку. Он не отдёрнул.

— Матвей, — сказала она. — Ты не должен ждать. Ты должен жить.

— Это одно и то же, — сказал он. — Для меня.

Он потушил сигарету о подошву кеда.