Алана Алдар – Волчья Ягодка (страница 59)

Когда горячий язык зализывает раны от клыков, по телу проходит уже совершенно недопустимая волна жара.

— Чёрт, — шепчу то ли сама себе, то ли Серёже. — Не останавливайся. — Глаза закатываются, и я распадаюсь на мелкие части, каждая из которых несёт в себе дикий коктейль эмоций: страха, боли, ужаса, нежности, надежды, любви и желания. Это настолько ярко и несовместимо, что я теряюсь в ощущениях, готовая вот-вот отрубиться.

— Слишком сильно пришибло, — кажется, что Всеволод звучит Где-то очень далеко. — Не вытянет.

— Справится, — самый родной и любимый голос звучит музыкой.

Блаженно улыбаюсь с закрытыми глазами. Дело сделано. Он здесь, со мной, а остальное неважно.

— Нож подай, — то ли рыча, то ли хрипя, командует Мой Мужчина. — Пора.

— Сергей, только члены семьи могут войти в ритуальный круг… я не…

— Режь, я сказал!

После минутной паузы, ноздрей достигает металлический запах крови. Нашёптывая ритуальные слова, Серёжа наносит собственную кровь на мой лоб, щёки, губы и шею. Что он бормочет, не могу разобрать, да и мне всё равно.

Я справилась. Я молодец. Я вернула его. Остальное неважно.

— Душа моя, — шепчет тихо на ухо, едва касаясь мочки губами. — Постарайся ещё чуть— чуть. Осталось немного, сделай пару глотков, тебе сразу станет легче.

— М— м— м, — мычу, потому что не могу произнести ни слова.

Губ касаются горячие пальцы, надавливают, заставляя открыть их шире, а затем рот наполняется живительной влагой. Я делаю жадный глоток, второй и третий, а потом, резко распахнув глаза, с хрипом кашляя, падаю в объятия Моего Мужчины.

— Вот так, — по спине проходятся мягкие пальцы. — Все хорошо, душа моя.

Как будто не он, а я только что чуть не умерла!

— Слава Богам, — голос Севы звучит глухо. — Все живы, и почти здоровы. Ну и подрал мне ладонь, ревнивец. От укуса Альфы теперь с месяц регенерировать будет!

— Рисковый ты, шаман. Мог бы вообще всю оттяпать, я ж не в себе был, а ты на истинную позарился. В храме!

— Нам нужен был ритуальный укус, и мы его получили, — отмахивается Всеволод.

Глава 73

— На что? На органы в голодный год? — с руки Всеволода продолжает подтекать бурая кровь. Укус болезненный и так просто не затянется. Одно дело истинная — её моя сила и лечит сразу, а волки подчинённые, после зубов Альфы в наказание, ещё долго маяться. Дополнительный механизм воспитания и удержания власти. Я таким не пользуюсь и в звериной форме никогда ни одного своего волка не подрал. Розгами — это да. Но зубами — не довели ещё пока. И вот. Удумал.

— Я боялась, что не выйдет, что ты не услышишь, — Марья отошла от эйфории укуса, и реальность случившегося обрушилась на нас слезами, как тяжёлые, копившие воду тучи на майский предгрозовой лес. Борясь с усталостью вынужденного оборота, недавних ран и попыток удержаться на этом свете, упираюсь спиной в статую Дивии, подтягиваю Марью к себе ближе, пристроив в колыбели дрожащих от накатившей слабости рук. — Сева сказал, что…

Кидаю на шамана злой взгляд. Этим лишь бы сказать что-то такое. С первого дня рот на замке не держится. Шаман усмехается в ответ, показывая свою пострадавшую руку. Мол, поплатился уже, но всё равно не раскаиваюсь.

— Сева ей сказал… — голос звучит тихо и устало. Безудержно хочется спать, да хоть прямо тут на полу, у капища. Закрыть глаза и, чтоб блаженная темнота и тишина. — Я на твой зов даже мёртвый приду, Маша. Глухой буду, услышу. Незрячим, душой тебя чувствую, — глажу вздрагивающие плечи, вспоминая, как в ту, первую её истерику после ритуала психанул и ушёл, оставив бедную в слезах у этого самого места. Как много всего изменилось с тех пор. В ней, во мне. — Ну полно, душа моя. Вернулся же. Чего ты. Подарок тебе от Богини принёс, знаешь?

— Какой? — смешно, по-детски шмыгнув носом, Марья тут же встрепенулась, задрав зарёванное лицо. Блестящие от слёз зелёные глаза сверкают любопытством, как мокрый от росы малахит на Кудыкиной горе. Вот ведь девочки. Любопытство сильней любого горя, да, душа моя? Чувствую, как губы сами собой растягиваются в улыбке.

— Вечером отдам, — Марья хмурится, а мне смешно, что она не понимает намёка. Просто не может знать, о чём говорю. Светлые брови сходятся к переносице, формируя недовольную складку. Разглаживаю её пальцем, тихо смеясь.

— Я не понял, а мне подарков не досталось? Стараюсь тут на благо стаи… — в насмешливом ворчании шамана слышится облегчение. Сева тоже трухнул, очевидно, когда меня сюда чуть живого притащили.

— Тебе лет через пятнадцать. Раньше даже подходить не смей. Я тебе руку по самую голову откушу, так и знай.

Марья хмурится ещё сильнее. А Сева, явно, с математикой в более близких отношениях. Или просто знает меня давно и привык к юмору.

— Только не говори, что и по мою душу боги привет передали.

— Дивия велела напомнить, что смирение и мудрость красят шамана, Всеволод, — шаман закатывает глаза, а Марья дуется.

— Так нечестно, я вас вообще не понимаю.

— Скоро всё поймёшь, душа моя. Это приятный сюрприз. Тебе понравится.

И если в тот наш первый разговор о детях были сомнения, что Марья готова и захочет ли вот так сразу стать матерью, то теперь ничего кроме твёрдой уверенности. Потому и говорю загадками. Свадьбы её лишили, пусть хоть сама, первая узнает о ребёнке. И сама мне расскажет. Хочу хоть эту радость с ней по-нормальному, по-человечески прожить.

Сева уходит, бурча под нос что-то про подарки богов и помощь ближнему.

— Прости меня, Марья. Обещал тебе обряд красивый, свадьбу неделю гулять, а вот… — в слезах, в страхе и боли вышло. — А праздник всё равно устроим. Справим обряд по волкам ушедшим, выждем недельку и закатим пир на весь мир.

Маша опять скисает от напоминания о погибших. Я ведь даже не знаю, сколько мы потеряли.

— Много ушло?

— Я не знаю… Я вообще никого, кроме тебя в крови не видела. Весь мир перестал существовать. Думала, что всё. Умер.

Мягко целую её в макушку, успокаивая.

— Я бы и умер. Без тебя.

Эпилог 1

— Жалко его… — У озера, где раньше росла волчья ягода, теперь одиноко качает ветвями молодой дубок. Мы с Марьей стоим обнявшись. Утреннее солнце розово-жёлтым расписывает серо-сизое небо, лижет горизонт, отражаясь в озёрной глади.

— Он выполнил свой долг честно и храбро. Защищал свою стаю и лес. Умер за то, во что верил, — прижимаю жену к себе, поглаживая покатое бедро.

Уж месяц прошёл, как сожгли тело Богдана, по заветам предков часть праха развеяли, а часть зарыли в землю, высадив молодое дерево. Испокон веков верили, что корни дуба впитывают с водой прах, и часть души живёт в дереве. Никаких тебе унылых погостов. Только сильный, могучий лес в память о предках ушедших в подземные Чертоги.

— Он за меня умер! — Марья, чувствую, так и не простила себе этого. Гложет её. Я видел не раз и потому привёл сюда на утренней зорьке.

— А ты и есть его стая, Марьюшка. Я же говорил тебе — любой здесь за тебя умрёт. От старика, до подростка. Нет для стаи никого важней теперь на долгие годы. Ты наша самая большая слабость. И главная сила. А теперь так вдвойне.

Марья тут же накрывает ладонью живот. Пытливая, она крутила в голове наш с Севой диалог и очень быстро докопалась до сути. Ещё и полотенцем меня отходила за попытку скрыть важное от главного действующего лица. Суровая у нас самка в стае. Особенно если разозлить.

— Рождение шамана — большой праздник. Благословение от богини для всех нас.

— Шаман? Значит, у нас мальчик будет? — Марья играет с молодым дубовым побегом, ласково пропуская листики сквозь пальцы. Дерево, как будто и правда человечья душа по стеблю с подземными соками течёт, ластится к её рукам послушное и покорное.

— А кто тебе сказал, что шаманами только мужчины становятся? Дочь у нас будет, Марьюшка. Белая, зеленоглазая и своенравная. Вся в мать.

Марья фыркает, выражая своё недовольство такой характеристикой. И так они в этот момент похожи: тот вредный белоснежный щенок, обиженно трепавший мою штанину и взрослая, хрупкая блондинка в моих руках.

— А с вами белой и пушистой не выходит. С волками жить, по-волчьи выть, муж мой.

Смеюсь ей в висок, легонько кусаю за ухо. Марья выпутывается из объятий, чтобы пытливо посмотреть мне в глаза:

— Давай Богданой назовём. Божий подарок всё-таки.

А сама на дуб косится. Вижу ведь.

— Значит, Богданой, душа моя. А за него, — киваю на дуб, — не горюй. Дивия его сразу на новый круг отправит. Такие на покой в чертоги не уходят, он и пожить — то не успел. Боги мудры и справедливы. Вот увидишь, скоро признаешь в ком — то из ново родившихся волчат старого знакомого.

— Правда?

— Я разве хоть раз тебе соврал?

Марья тянется за поцелуем, но со стороны леса к нам выбегает запыхавшийся, какой — то всклокоченный Олег. Нечастый гость дома в последнее время.

— Ты чего, как будто Мара за тобой своих псов отправила по следу? — какое — то беспокойство в душе от одного вида брата.

— Почти, брат. Меня обвиняют в убийстве.

— Кого?

— Твоей истинной.

— Что за бред, Олежа! Кончай свои шутки дурацкие. Не дождётесь моей смерти, мне ещё вожака родить и шамана! — возмущается Марья, выступив вперёд. Я б в другое время рассмеялся от её программы — минимум в голове, но по лицу Олега не похоже, чтоб привычно дурковал.

— Твой бывшей истинной, Серый. Меня обвиняют в убийстве Юли.