Алана Алдар – Волчья Ягодка (страница 27)

— Ты в курсе, что сейчас творишь?

«Мне кажется, или у Сережи немного сбит голос?»

Как будто он долго шел.

— Скажи мне… что же я творю?

Осознание, что ему так же хорошо, как и мне, что ходим с ним по грани собственной выдержки приятно щекочет кончики пальцев.

За темными ресницами его глаза кажутся какими— то демоническими. Не теплыми, и не вязкими, как мед. Сейчас в них беснуется желание, подстегиваемое мной же.

— Хочу твой язык у себя между ног. Обязательно… — от собственных слов становится жарко, медленно и бесстыже провожу взглядом по его губам, шее, торсу и ниже. Он рычит, укладывая ладони мне на бёдра, сжимает попку, тянет на себя и трётся бедрами, давая полностью ощутить насколько возбужден.

Встаю на носочки, тянусь за поцелуем. Обхватываю его нижнюю губу, втягиваю себе в рот и мягко посасываю, кайфуя от тихого вибрирующего стона Сережи. Отпускаю — провожу языком там, где только что были мои губы. Он жадно меня целует, до боли. Мы цокаемся зубами, сплетаемся языками, рычим.

«О Боже, я сейчас сдурею».

Ворочаюсь в захвате его рук, прерываю поцелуй, тяжело дыша, тычусь лбом ему в грудь:

— Хочу тебя, очень, — признание просто слетает с губ. Я действительно его хочу — полностью, всего, без остатка. — Закрой глаза, — шепчу.

— Марья…

— Закрой.

Тяжело вздыхая, он слушается.

— Доверься мне, расслабь руки.

Укладываю собственные ладони поверх его. Комкаю юбку сарафана, тяну ее вверх. Переплетая наши пальцы, веду ими по коже, оглаживаю попку, подбираясь к тонкому кружеву трусиков, по кромке, по самому краю, к низко сидящей резинке.

— Черт, — тихонько смеюсь, — в моей голове это было не так… остро. Но глаза не открывай! — предупреждаю, чувствуя, как напряглось его тело.

Развожу наши ладони, медленно скольжу ими по бедрам, они укладываются аккурат на трепещущий низ живота и лобок.

— М— м— м… стой так и не шевелись.

Отпускаю его ненадолго, чувствуя, как пальцы вырисовывают узоры по тонкой преграде. Тяну платье вверх. Хорошо, когда вещь тебе чуть велика, снимается с легкостью. Теперь на мне только его подарок: провокационный, дразнящий, с кучей всяких перемычек, обнимающих грудь и делающих ее еще аппетитнее.

Возвращаю свои ладони к его, веду ими вверх по талии, обвожу пупок, касаясь первой из тесемочек.

— Спасибо за подарок, — сдавленно шепчу, потому что пикантная шалость, неожиданно сильно саму возбуждает. Шершавые пальцы на моей коже высекают искры в месте касаний, а мои поверх них, будоражат контрастом. Веду ими вверх накрывая грудь, которая в мареве тонкого кружева больше открыта, чем закрыта. Соски призывно торчат, чувствительно царапая его ладонь. В первые за это время он перехватывает контроль, мягко сдавливает, заставляя тело непроизвольно выгибаться. Сережа так близко, что я почти мгновенно пьянею от запаха его кожи, хочется пройтись по его шее языком, слизать что-то неуловимое, попробовать на вкус то, что делает его для меня особенным.

Прикусываю губу и немного склоняю голову на бок, наблюдая за его лаской. По телу бегут мурашки и я жмурюсь от удовольствия, когда он пропускает сосок между своими пальцами, сжимает его и немного оттягивает. Мне кайфово наблюдать как напряжено его лицо, а желваки играют под кожей, и он очень старается следовать правилам.

— Можешь открывать, — разрешаю я. — И посмотреть.

Глава 31

Щелчок конфорки. В голове тоже щелкает: вот и пообедали. От пальцев на запястье по телу волной расходится жар, плавит жилы, как будто под кожу залили расплавленный свинец.

Развернувшись, всматриваюсь в красивое лицо. Чуть тронутые розовинкой смущения щеки, манящие блеском губы, затянутые дымкой зарождающегося желания глаза.

Ты переоценила мою выдержку, девочка. Это, конечно, лестно… но вот оно последнее предупреждение. И так Боги ведают едва держался, чтобы не смести к лешему и доску эту и картошку твою недорезанную, дернуть за край скатерти и лети оно все в бездну к твоим ногам. С грохотом и звоном. Да хоть весь мир к маленьким, аккуратным этим ступням…

— Хочу твой язык у себя между ног. Обязательно… — неожиданное это признание выбивает из груди воздух, поджигая изнутри. Из ее расслабленных, готовых к капитуляции губ звучит одновременно призывно— пошло и откровенно— смущенно. Как ей удается? Эта двойственность натуры раздирает на столь же противоречивые эмоции. В голове пульсирует дикое, неконтролируемое почти желание взять ее прямо вот так сразу, содрав платье, толкнуть на стол, войти резким рывком, без расшаркиваний и реверансов, установить, наконец, свои правила на этой территории, пометив по— звериному. Заставить ее признать вслух, что только моя отныне. Четко разделяя желания волка и свои, знаю, что сам бы пытал ее медленными ласками, пока не станет скулить, умоляя взять ее вот прямо так, со стола, сделать своей. Столько, насколько хватит собственной выдержки, в которой, к слову, я уже не слишком уверен, чего скрывать.

После этой ее игры “изучи меня вслепую” выдержка окончательно дает сбой.

Стоять вот так и не шевелиться? Серьезно?

Когда под ладонью спазмами пульсирует напряженный живот, когда пальцы уже влажные от намокшей ткани трусов? Я помню, какие они. И на воображение не жалуюсь — легко могу представить, как сидят на ее ладной фигурке, как плотно обжимают кружевом упругую, аккуратную попку.

От тихого, низкого смеха перехватывает дыхание. Он пробкой закрывает гортань и уши, изолируя от реальности. В нехватке кислорода, подстегиваемый незрячими ласками, мозг пьянеет быстрей. До той степени одурения, когда вообще ни о чем больше не думаешь. Ни о том, что день деньской и дверь не заперта. Ни даже о том, что Олег может прийти в любой момент. Да что Олег — любой может заглянуть. А мы тут прям в обеденной. Окна нараспашку — духота же. Занавеси — тонкая тюль.

С одной стороны, хочется спрятать Марью от всех, чтоб никто даже краем глаза не видел ее такой. С другой — пусть видят как разморенная ласками впивается мне в плечи. Пусть знают, что моя и смотреть боятся в ее сторону лишний раз, чтоб не разодрал в клочья за непочтительный взгляд. Только я могу на нее смотреть так!

— Красивая…

Знал, что тебе пойдет.

Сразу именно на этот комплект обратил внимание. Такой же двойственный, как сама Машенька. С одной стороны, вполне приличный, с другой — все эти веревочки, перемычки смотрятся призывно и почти греховно. До судороги привлекательно смотрятся.

Любуюсь ею, раскрасневшейся, с зацелованными, распухшими губами. Мну отзывчивый к ласкам сосок, наслаждаясь тем, как каждое движение отражается в ее глазах, как вспыхивает разрывами восторга. Подхватив одной рукой под обтянутую кружевом попку — все так, как представлял себе, мучаясь неизвестностью с закрытыми глазами — усаживаю на стол, тут же слоняюсь, чтобы поймать губами вторую, необласканную грудь. Играю с ней языком. Размокшая ткань лифа сводит зубы химозным привкусом, тянусь рукой за спину. Щелчок.

Не буду портить твой подарок, Машенька, раз пришелся тебе по— душе. Стягиваю с груди обвисшую без поддержки застежки ткань прямо зубами.

Зверь тебе достался девочка, наполовину так точно. Привыкай.

Вот так, без тряпки гораздо вкуснее. И стоны твои тоже вкусные. Лучшая музыка за всю жизнь, девочка. Этой грудью будешь кормить наших детей, Марья. Стану смотреть, как довольно посасывают ее, причмокивая. А потом, когда уснут в колыбельке, ласково зализывать трещинки от их укусов, чтоб заживали быстрее.

Под ладонью лихорадкой дрожат мышцы спины. Поддерживаю ее рукой под лопатки, ощущая, как, разморенная желанием, отдает мне все больше веса. Спускаюсь поцелуями по ступенькам реберных впадин, прихватываю зубами кожу над косточкой, обрисовываю языком кромку трусиков. Марья ерзает в нетерпении, поднимаю на нее взгляд:

— Как ты сказала, Машенька?

Лизнув мокрую ткань, ощущаю ее солоноватый вкус. Горло сжимаем спазмом. Самая вкусная на свете девочка. Какой уж там обед, на хера мне другие деликатесы.

— Не слышу.

Ну в самом деле, ты же не думала, что приму за ответ нетерпеливое, довольное твое шипение, душа моя. Снова жалю ее языком сквозь ткань и останавливаюсь. Размыкает губы, явно что-то пытается сказать. Язык не слушается, да любимая? От этого подтверждения, насколько ей хорошо в моих руках, так хмельно в голове, как будто бочку крепкого меда вылизал в одну рожу.

Приподняв ее одною рукою — до чего легкая девочка — стягиваю ткань трусов, отбрасывая куда— то в сторону, любуюсь ею, жадно поедая глазами. Шумно сглатываю вязкий ком слюны, медленно оглаживаю бедро, касаюсь губами пылающей кожи, оставляя на ней влажные следы. Марья ерзает, скулит от нетерпения, раскрыв пальцами складочки, легонько дую, дразня разгоряченную ее прохладным воздухом.

С трудом сдерживаю мучительный стон — штаны просто лопнут к чертям сейчас. И сам лопну на хер. Но дразнить ее так сладко, что стоит всех этих мук разом.

Прикусываю кожу на лобке, дурея от ее запаха. Сиплый стон острым скальпелем распарывает пульсирующее напряжением сознание.

— Хочу… твой язык…

Ну наконец— то. Хорошая девочка.

Довольный смех клокочет в глотке, затухая в жадном поцелуе. Ловлю ее влажную, горячую плоть губами, дразню языком. Жадно, как оголодавший пью ее смешивая влагу со своей слюной. Стоны ее перемежаются всхлипами, каждый отдается болючей пульсацией в штанах.