Алана Алдар – Волчья Ягодка (страница 24)

Костер весело трещит, разбрасывая в верх яркие искры. Оранжевые языки отбрасывают яркие отсветы. Появилась такой же вот вспышкой, подожгла изнутри… Что с тобой делать теперь, Марья?

Что ж ты вынуждаешь щенком за тобой плестись, как на поводке коротком. Опять сначала сделала, потом подумала? Это хорошо, если вообще подумала о последствиях поступков и слов своих. Я ведь здесь любого одним взглядом в бараний рог скрутить могу, а ты из меня веревки вьешь, играючи. Не пойду за тобой — еще сильнее дуться станешь, вижу же, что клокочет внутри у тебя от желания приложить меня чем тяжелым. А пойду — как пес побитый перед стаей. Хорош вожак.

Вот и выбирай, Серега, что тебе важней: честь и достоинство или женщина.

Качнув головой, поднимаюсь, перешагивая бревно, оставляю тарелку вместо себя.

Далеко не ушла. Вон виднеется еще по дороге к срубу светлое платье ее. От одного силуэта все внутри плотным узлом стягивает.

— Постой, Марья! — ловлю ее тонкое, теплое запястье. — Ну что ж ты кусачая такая? Обидел разве тебя чем? — держу ее, не даю резвернуться лицом к себе. Тяну в сторону, зная, что за большим дубом, растущим напротив нашего главного дома, не будет нас видно. Упершись спиной в твердую кору, смыкаю руки на талии. Узелок пояска тычется в ладонь, вынуждая спуститься чуть ниже по телу. Дыхание сразу же сбивается, как будто вообще не обучен себя в узде держать.

— Ну давай, колоти уж. Разрешаю, — губы сами собой в улыбке растягиваются от растерянного ее вида. — Ты ж весь вечер только и думала, как меня огреть. Могла бы то бревно поднять, так прям им бы и приложила, да? — Такая близкая и не моя. Хоть вой, в самом деле.

— Ну? Чего ждешь? Ужель пожалела? — Что мне кулачки твои детские? Нет ничего больней взгляда этого холодного и слов кусачих. Не к месту про субординацию вспомнила? Так раньше надо было думать. Теперь— то всем и так все ясно. Я свой выбор только что публично сделал. Через себя перешагнул, через гордыню. Пошел за тобой, покаянный, как грешник на искупление.

Глава 26

"Чего я жду?"

Очень просто и сложно одновременно.

Колотить уже совсем не хочется. Перегорела.

Уткнуться носом в грудину твою хочу, втянуть носом твой запах, комкать пальцами тонкую ткань рубахи. Возможно, даже поплакать хочу, на твоём плече.

Мне страшно должно быть. Дико. До колючих иголок в сердце. До продирающего ознобом тела. Кто же в своем уме так спокойно воспримет такую новость?

А вместо этого, что я делаю? Чего жду?

Объятий твоих, поцелуев… неспешных, медленных, вязких и тягучих, как мед акации.

Это она? Предначертанность их? Парность?

Как там Сева назвал?

Истинность…

— Я… — начинаю и вновь молчу. — Сева мне рассказал. О вас. И о предначертанности.

Не в силах больше терпеть, таки упираюсь лбом ровно туда, где гулко стучит его сердце. Дрожащими пальцами цепляюсь за рубашку на его плечах, как будто только он и сможет удержать меня в здравом уме… или наоборот, только с ним я готова сойти с ума.

— Ты хочешь что-то сказать или что-то спросить?

— И то, и другое… наверное.

Прикрывают глаза и дышу им. Собираюсь с силами.

— Серёжа… мне страшно. Ты… это так странно. Сколько мы знаем друг друга? Два дня? Если перевести в часы, наверное будет звучать солиднее… хотя, я Где-то читала, что пятнадцати минут достаточно, чтобы влюбится… ох, это не важно сейчас. Опять я не туда веду…

"Ты что это, Маня?! Только что сказала ему, что влюбилась?"

— Я хотела сказать, — бормочу поспешно, наконец отлипая от него, поднимаю взгляд и вновь тону. В теплом, шоколадном уюте его взора, в вечерних сумерках он как будто мерцает и даже подсвечивается изнутри.

"Ну точно хищник".

— Кхм, не то чтобы я влюбилась, — поспешно отнекиваюсь от сказанного, — но не буду скрывать, что ты мне небезразличен. И— и в силу обстоятельств, готова попробовать… эм… узнать друг друга получше.

Звучит определённо двусмысленно, особенно после ТОЙ грозовой ночи.

— Неспеша! — выпаливаю вслед. — Что скажешь?

— Точно нет? Жаль, я— то верил, что очарователен, — смеюсь, как тут удержаться. — С неспеша могут возникнуть некоторые трудности, Марья. Не то чтобы я был богом самоконтроля в твоем присутствии, но узнать тебя лучше достаточно заманчивая перспектива, чтобы очень стараться держать руки при себе. Если ты об этом.

От хрипотцы в его смехе по телу бегут мурашки, а от слов о самоконтроле отчаянно краснеют щеки.

— Не то чтобы я уж совсем была против, — шепчу кусая губы, смущенно прячу лицо, опять уткнувшись ему в рубашку.

Руки сами по себе приходят в движение. Веду ими по его плечам, пальцы, наконец— то касаются голого участка кожи на стыке ворота. Подушечками пальцев, едва— едва провожу по отчаянно пульсирующей вене на его шее, ее ритм вибрацией камертона отдаётся по всему телу.

Не могу остановиться. Ведь только что сама сказала… Сама! А ладони тем временем исследуют скулы с отросшей щетиной, подбираются к губам… веду пальцем по нижней. Твердый, плотно сжатые, как будто от моих прикосновений ему не приятно, а больно.

Поднимаю голову. Вновь смотрю. Костяшкой указательного пальца вновь веду по ним от уголка к уголка.

— Поцелуй меня… пожалуйста.

Глава 27

Страшно, говоришь?

Думаешь, тебе одной, Машенька?

Но вместо серьезного ответа опять смеюсь, чувствую, как тихая вибрация в груди передается ее напряженному телу:

— Тебе разве бабушка в детстве не рассказывала, Марья? Волков бояться — в лес не ходить.

До чего непредсказуемая девчонка, а? Только что вулканом бурлила, а теперь вот лбом в грудь тычется. Дышу медленно, глубоко, под счет, чтоб сердечный ритм усмирить. Так бьется, зараза, как бы сотрясение ей не организовать одним этим набатом. В висках тоже стучит. Аж хочется пару раз затылком о ствол приложиться, заглушить, чтоб слова ее тихие слышать, а не мотор свой, гоняющий кипящую от скупых прикосновений кровь по венам. Вроде не ласка даже — так, ухватилась за плечо, а воздух застрял Где-то в глотке: ни туда, ни сюда.

— Я ведь говорил уже, девочка. В этом лесу все волки боятся меня. Так что тебе— то уж точно не стоит их страшиться. — Или ты меня? Не их?

Да, не смазливый, как Сева, твоя правда, но и не чтоб детей непослушных пугать. Хотя… как там было в песне: "не ложися на краю, придет серенький волчок и укусит за бочок". Пугают, выходит, все же.

И правильно, я вот сейчас сам себя боюсь.

Мало ли что я там наобещал пять минут назад. Слово мое крепко, пока ладошки твои дрожащие неуверенно, но все же приступили к реализации плана по узнаванию. Я— то не против, скрывать не буду, но о силе воли моей у тебя явно очень завышенные ожидания, Марья.

“Не такой я железный, чтоб стоять истуканом. Особенно, когда ты краснеешь вот так смущенно и губы свои кусаешь”.

Вкусно тебе? А мне вкуснее будет. Не жадничай, мне тоже оставь, что понадкусывать. Ночами покоя не дает эта картина. С той ночи еще. Только закрою глаза, вижу, как острые резцы, продавливают розовую, сочную плоть. И стон твой в ушах. Спать не могу нормально. Скоро буду столбы сшибать от недосыпа.

— Не против, значит? — Все, что хотел я услышал и эти ее “не то чтоб влюбилась” теряют всякую актуальность.

Правильно ведь обвинила недавно, что за недолгие два дня знакомства виделись мы всего ничего, а говорили и того меньше. Что она обо мне знает? Да и я сам о ней тоже. Вот никогда бы не подумал, что самоуверенная, даже нагловатая девка, раскрашенная, как индеец перед встречей с врагом, может вот так смущаться, прятать взгляд и путаться в словах. Два разных человека, не иначе!

Чего скрывать, и ту заприметил с порога, пусть и не желал признавать очевидного, а эта вдвойне душе ближе. Такая простая, милая. Как будто в самом деле сможет ужиться в нашем лесу, без удобств и городской суеты, без телефона своего и нарядов кричащих, без толпы поклонников и фанатов. Грешным делом мелькает в голове шальная мысль, что мой привычный, размеренный быт может оказаться ей привлекательным. Что ради вот этого всего она откажется от той, шумной и веселой жизни. И главное, не просто откажется, а будет счастлива здесь, со мной. Будет ли?

Робкое прикосновение пальцев выбивает последние мысли из головы, затягивает туманом все кругом, хоть ты зубами вгрызайся в реальность — плывет перед глазами. Зелень с деревьев, коричневые пятна срубов, проплешины небесной синевы в просветах тугих крон — все одно смазанное пятно. Откуда— то очень издалека шорохи, как сквозь ватные затычки в ушах. Вот вам и хваленый звериный слух.

Я кроме ее запаха вообще ничего на два гектара окрест не чую. И не чувствую ничего, кроме ладошки на заросших щеках.

Надо что ли снова привыкать бриться?

“Щекотно тебе, Марья?”

Тяжело выпустив воздух из груди, сильнее вжимаюсь спиной в древесный ствол. Кора колет спину сквозь рубаху, совершенно не отрезвляя, послушно, безропотно принимает вес потяжелевшего от напряжения тела.

Хочется прикрыть глаза и просто чувствовать ее рядом. Вобрать в себя каждую несмелую, нерешительную ласку, запереть в ларец памяти и долго потом пересматривать, если вдруг передумает завтра, испугавшись саму себя.

От неприятной этой мысли щемит в груди. Смотрю на нее, на дрожащие в смущении ресницы, чуть приоткрытые губы… Смотрю и понимаю, что устал осторожничать. До смерти надоело ходить по краю, облизываться, как голодный у забитого деликатесами стола, боясь помереть потом от несварения.