Алан Григорьев – Время испытаний (страница 26)

— То есть как, Самайн уже послезавтра? — не веря своим ушам, Элмерик вытаращился на Розмари.

Девушка держала в руках небольшой, но весьма увесистый гладко отполированный деревянный сундучок. Бард не успел предложить помощь — она с грохотом поставила свою ношу на пол и лихо вытерла руки о передник.

— Гляньте на него — всё проспал, а! В облаках весь витаешь. Смотри, не подведи нас! Будешь на Испытании ворон считать-та!

Бард проглотил заслуженные упрёки и обезоруживающе улыбнулся. Если бы он был внимательнее, то сразу заметил бы, что Розмари пошила себе к празднику новый передник, украшенный с шестью полосками красной, оранжевой и жёлтой тесьмы и надела узорный пояс с пышными кистями.

— Не беспокойся, не подведу. О боги, это же надо ещё подарки… — Элмерик хлопнул себя по лбу.

— У нас в деревнях и не дарили-та их никогда: принёс к столу пирог с грибами али ногу баранью с капустой квашеной — и хватит. Мастер Каллахан сказал, что отмечать скромно будем. Помоги-ка мне лучше развесить-то эти штуки.

Она раскрыла сундук. Там были цветные ленты, яркие шнуры, заплетённые в витиеватые узлы, венки из покрытых лаком сплетённых веток, сушёный мох, перья лесных птиц, золочёные орехи, красные как кровь стеклянные ягоды, кленовые листья, вырезанные из кусочков окрашенной кожи и мелкие серебристые колокольцы.

— Откуда это?

Элмерику было странно слышать, что подарки — это глупости. А праздничные украшения, выходит, не глупости? Может, и сам Самайн — тоже глупости? Но да, они с Роз росли в семьях с разным достатком. Да и не было ничего плохого в пирогах или мясе. В Холмогорье детям тоже частенько дарили сушёные яблоки, лакрицу или медовые орешки.

— Мастер Патрик с чердака принёс-та. Ух ты, какие листики, смотри! А ленты-та, ленты! — Розмари вытянула откуда то со дна шёлковую ленточку — голубую с тонкой золотистой каймой — и, красуясь, приложила к своей косе. — Ух, а гирлянда почти такая же, как у нас с мамкой была. Она сама плела-та, помнится. И корзины тоже, и венки. Звала меня подсобить, а я, глупая, к речке убежала на сома смотреть. В тот год такого сома мужики выловили — прям королевского. Усищи — во! Кто ж знал-та, что это был последний раз…

— Ты как развешивать хочешь? — Элмерик выудил из сундука несколько шишек, покрытых по краю чешуек крупинками соли.

— Так, ща разберёмся. Залазь наверх.

Вместе они принялись за дело. Бард забрался на стул, чтобы крепить украшения под самым потолком, а Розмари снизу подавала то одно, то другое. Сперва он помогал не слишком охотно, но потом втянулся.

В детстве Элмерик всегда с нетерпением ждал праздников. Мечтал о кушаньях из самой эльфийской страны, о волшебных подарках и о чудесах, которые непременно случатся, если он будет хорошим мальчиком…

Самайн был одним из его любимейших праздников — как-никак начало года, самый важный поворот Колеса. Первая ночь года не пугала его, даже наоборот. Было что-то волнующее в том, чтобы окрест полуночи погасить все огни, зная, что другие люди во всех уголках Объединённых Королевств сделали то же самое. Весь мир погружался в первозданную тьму, словно возвращаясь в те времена, когда ещё не существовало ничего — ни солнца, ни луны, ни островов в бушующем море, ни людей, ни даже эльфов. Потом отец пел заклятие и высекал искры, зажигая новые праздничные свечи, и вся семья шла к столу. Трапезу разделяли со слугами и с гостями, если таковые случались. Ведь известно, что нет худшей приметы, чем в ночь Самайна оказаться в дороге, И если запоздалый путник постучится в ворота, тот, кто откажет ему в гостеприимстве, обречёт несчастного на верную смерть и накличет беду на свой дом.

Вместе с теплом и светом возвращалась сама жизнь, в отчем доме долго — иногда по нескольку недель — не стихали музыка и смех. Ближе к рассвету звучали леденящие душу истории о призраках, нежити и злых проделках Неблагого двора. Некоторые из них Элмерик знал наизусть, но всё равно слушал, затаив дыхание. Считалось, что чем страшнее будут эти рассказы, тем счастливее окажется наступающий год, а беды обойдут стороной и тех, кто говорил, и тех, кто слушал.

Жаль, после смерти матери всё изменилось, и хотя отец по прежнему открывал двери путникам, прежнее безудержное веселье больше не повторялось. Бродячие барды знали о горе, постигшем семью Лавернов, и относились к нему с почтением. Ощущения чуда, какое было в детстве, Элмерик больше не испытывал никогда.

— О ком замечтался? — усмехнулась Розмари, протягивая ему гирлянду из ягод.

— Просто вспомнил о доме. Интересно, как они там…

— Соскучился? Я тебе завидую-та самую малость.

— Почему?

— Ну, тебе есть куда возвращаться-та. Коли сам не желаешь знаться с роднёй — это твой выбор. Захочешь — сызнова будешь их привечать. Не захочешь — пойдёшь своей дорогой. А мой дом — он тута. И вся семья-то теперича вы: худая, но какая уж есть…

Розмари улыбалась, но бард видел, что на самом деле ей не весело. Если присмотреться, девушка выглядела уставшей ничуть не меньше, чем он сам, а круги под глазами, небось, выбеливала молоком, утренними росами… или чем их там ещё выбеливают? Но она не плакала и не жаловалась на жизнь, а находила в себе силы шутить и смеяться, несмотря ни на что.

— Это почему же мы семья худая?

— Вишь, нынче все без меня обходятся. Дела на кухне отняли. — Розмари принялась расставлять свечи по подсвечникам. — Я мастеру Парику говорю: мол, кто ж теперича готовить будет-та? С голоду, небось, помрёте! А он мне: брауни пусть готовят-та. Ты слыхал! Брауни!

Элмерик не стал говорить, что, скорее всего, всё было наоборот. Это Роз, приехав на мельницу, начала отбирать у невидимых помощников из низших эльфов их законный хлеб и свежее молоко. Ведь существовали же Соколы как то раньше, и грязью не заросли, паутиной не покрылись. Помнится, у них ещё какой-то дом в столице есть. Вряд ли там сам Каллахан пыль метёлкой сметает.

Соколят лишь на первых порах заставляли драить полы и лестницы, а потом уборка стала разве что наказанием за провинности. Значит, брауни отсюда и не уходили. Элмерик не раз замечал мисочки с молоком и хлебные крошки на подоконнике за окном. Но Розмари ждала от него совсем не этих объяснений.

— Зато ты готовишь намного вкуснее. А мастер Патрик прав. Тебе, как и всем нам, надо больше сил отдавать занятиям. В том, что пироги ты печь умеешь, никто и не сомневается. А что насчёт защитных сфер?

Розмари помолчала, закусив губу, а потом еле слышным шёпотом призналась:

— Никак не даются-та мне эти сферы. Вот ваще! Уж не знаю, что и делать-та. Видать, права была твоя эльфийка: никчёмная я. Только пироги у меня хорошие.

Элмерик пропустил мимо ушей «твою эльфийку», хотя прежде бы непременно возмутился. Он спрыгнул со стула, усадил девушку на лавку и присел рядом.

— Эй, ну чего ты? Не получилось сегодня — значит, завтра получится.

— Ничё не получится. Я глупая, Рик! А наставнику тоже невдомёк — он даже не по оберегам-то. Говорит, к тому особый талант надобен. И был бы жив мастер Рэйнард, то вмиг бы всё объяснил. А я думаю, что будь он жив-то, этот Рэйнард, так меня бы здесь и не было вовсе. Какой прок королевским чародеям от деревенской ведьмы? — Розмари разрыдалась, спрятав лицо в ладонях. За напускным праздничным настроением скрывалась затаённая боль, которая вдруг прорвалась наружу.

— Ну… ты это… не плачь… — Элмерик осторожно коснулся её волос. Он совершенно не умел утешать плачущих девушек и терялся при виде чужих слёз.

Конечно, Розмари заплакала ещё горче и надрывней.

— Думаешь, у меня вышло с первого раза? Или у Джерри? — вспомнив бардовскую науку, Элмерик добавил в голос уверенности. — Мы все сейчас в одной лодке. Ничего не знаем, ничего не умеем, но Соколы на нас надеются. А значит, мы сделаем всё, что в наших силах, чтобы оправдать их доверие. И оправдаем! Что именно у тебя не получается?

— Сфе-е-еры и амуле-е-еты. Они должны подпитывать друг друга-а-а. А у меня лишь меша-а-а-ают! Делаю всё, как в кни-и-иге, а ничё не работает-та-а-а.

Элмерик взял её за руку, но девушка отдёрнула ладонь.

— Ладно, не буду трогать.

— Да я… извини. Просто они некрасивые.

— Не наговаривай на себя, Роз. Руки старательной ведьмы и должны такими быть. У мастера Патрика тоже есть ожоги и порезы, — он протянул ей свой платок. — Держи вот, вытри слёзы. А то устроишь наводнение, затопишь мельницу. Утонем все.

— Теперь твоими-то стараниями я буду и смеяться, и плакать одновременно.

Розмари взяла платок. Она больше не пыталась рыдать, только шмыгала носом и тёрла припухшие глаза.

Похоже, Элмерику удалось найти нужные слова, и он продолжил:

— Если бы из каждой твоей слезинки можно было сделать Слезу Бригиты, мы бы горя не знали. Взяли бы себе по штучке, а остатки возили бы на ярмарку. И уезжали бы оттуда сытые-пьяные с полным кошелём золота.

— Ой, придумаешь тоже! А откуда ты знаешь про Слёзы Бригиты? Мастер Патрик рассказал?

— Нет, леди Эллифлор. Ей Рэйнард такую дарил.

— Вот эти Слёзы проклятущие у меня и не получаются-та! — вздохнула Розмари. — Помнишь, я тебе дарила? То была Слеза Грэнни — она проще. Видать, это предел моих умений.

— Твои умения дважды спасли мне жизнь, и я этого никогда не забуду, — напомнил Элмерик. — Расскажи, а в чём разница между этими двумя Слезами?