Алан Григорьев – Невиданные чудеса Дивнозёрья (страница 11)
Выйдя в поле, она рассыпала угощение для птиц, выложила дары на бязевую скатерку и уселась прямо на землю, скрестив ноги по-турецки.
— Какой же ерундой я собираюсь заняться! — сказала она с нервным смешком и прикрыла глаза.
Деревенская ночь не была тихой. Повсюду что-то скрипело, пересвистывалось, ухало. В овражке звенел ручеек, где-то неподалеку квохтали куры, мычала корова в чужом хлеву…
Аннушка коснулась пальцами влажной распаханной земли и прошептала:
— Не знаю, кто меня слышит и слышит ли вообще, но я пришла сказать, что отказываюсь от всего, что положено мне по праву рождения. Не желаю быть ведьмой-хранительницей. Не моя это судьба. Отпустите, прошу. Дайте прожить свою собственную жизнь, не отнимайте удачу и маму тоже не наказывайте. Она ни в чем не виновата, пусть не болеет и не страдает из-за меня.
— А много ли ты знаешь о судьбе, ведьма? — раздался над ухом тихий насмешливый голос, и Аннушка, вздрогнув, открыла глаза.
Перед ней стояла совсем молодая девчонка — тощая, угловатая, от силы лет четырнадцати на вид. Ее куцые светлые косички смешно торчали вверх, все лицо было покрыто конопушками, из-под короткого платьица виднелись сбитые коленки и босые ступни.
— Ты кто такая? — Аннушка захлопала глазами. — Что ты вообще делаешь ночью в поле? Тебе баиньки не пора, а?
— Мое время только наступает, — фыркнула девчонка. — Ты позвала, и я услышала. А кто я — не суть важно.
— Ну, надо же мне тебя как-то называть. — Аннушка широким жестом указала на дары: — Ты это… угощайся, что ли.
Девушка взяла банан и с некоторым недоумением покрутила его в руках.
— У меня много имен. Хочешь, зови Судьбопряхой. Хочешь — сестрицей Весной. Или любым именем, какое тебе по нраву. Все равно мы видимся в первый и последний раз.
У Аннушки аж дыхание перехватило.
— Значит, ты меня отпустишь?
— Неволить не стану. — Судьбопряха улыбнулась, но ее синие глаза так и остались серьезными. — Но плату потребую. Негоже от предназначения за здорово живешь отказываться.
— Какую плату?
Внутри все похолодело: а ну как девица дорого запросит?
— Поторгуемся? — Судьбопряха очистила банан и осторожно откусила кусочек: ее зубы напоминали мелкий речной жемчуг. — Предложи мне что-нибудь, ведьма. Во сколько ты оценишь свою свободу?
Аннушка закусила губу.
— Я так понимаю, деньги тебе не нужны?
— Не-а!
— Хм… а что тогда? Годы моей жизни? Пару лет удачи? Какие-нибудь весенние чары? Отрез ткани на юбку?
Судьбопряха глянула на нее с сожалением, и Аннушка осеклась. Ей показалось, что девица ждала совсем другого ответа.
— Годы твои мне ни к чему — я вечна, как мир под молодой луной. Удачи мне и своей хватает, спасибо. А песни, закликающие весну, в Дивнозёрье и без того поют и стар и млад. Знаешь что… отдай-ка мне то, что у тебя уже есть, но ты сама об этом не знаешь.
Аннушка нахмурилась. Не, ну правда, бред какой-то! О чем она не знает? Опять Генка коробку импортного печенья домой приволок? Или, может, французского вина? Ему коллеги по работе из загранки вечно что-то привозят. Ой, да даже если это шуба норковая или щенок йоркширского терьера, пускай забирает, не жалко! Все лучше, чем оставаться привязанной к земле, которую своей не считаешь.
— Я согласна!
Аннушка протянула Судьбопряхе руку, но та, улыбаясь, коснулась пальцем ее губ, будто припечатала:
— Да будет слово твое крепко!
Не понимала тогда Аннушка, от чего отказывалась, и сказки все, как назло, подзабыла, а то непременно бы почуяла неладное. Когда осознала свою ошибку, было уж поздно каяться.
Только вернувшись в город она узнала, что ждет ребенка. А Генка, подлец такой, жениться отказался. Сказал, мол, настоящая любовь во всяких там штампах в паспорте не нуждается. Стал появляться все реже и реже, а потом и вовсе пропал… в общем, зря Аннушка на него надеялась, пришлось, как всегда, самой выкручиваться.
Спасибо маме — та все поняла, ни словечком не попрекнула, на первом же автобусе в город примчалась. Именно она держала за руку неразумную дочь, когда та рожала, гладила по голове, убирала прилипшие ко лбу волоски и все твердила:
— Ничего, Анют, прорвемся. Тебя я на ноги подняла, и внучку тоже поднимем.
Она почему-то не сомневалась, что родится девочка. Так и вышло…
— Мам, а может, ты ко мне переедешь? В тесноте да не в обиде, — предложила Аннушка сразу после выписки.
Тогда ей это казалось отличной идеей, но мать лишь головой покачала:
— Нельзя мне, доченька. Тебя-то Дивнозёрье отпустило, а меня крепче прежнего держит. Да я и сама не хочу: там мое место и моя судьба. И судьба твоей девочки теперь тоже. Или не помнишь ты, как ее Судьбопряхе взамен себя пообещала?
— И… как же теперь быть? — Аннушка вконец растерялась.
— А разве что-то изменилось? Работай, устраивай свою жизнь, а мы с Таюшкой в Дивнозёрье вдвоем отправимся. Научу ее всему, что сама знаю. Я ведь уже не молода: скоро нашему краю потребуется новая ведьма.
И Аннушка отпустила их. Не могла не отпустить, не имела права.
Позже она приезжала к дочке в гости, но всякий раз чувствовала: не рада ей земля. Будто бы едва терпит отступницу: то и дело норовит то камень под ногу подсунуть, то веткой хлестнуть, а то и ливнем намочить с чистого неба. Зато маленькой Таюшке каждая травинка в лесу улыбалась, ручейки сами под ноги стелились, каждая птичка для нее пела. И Аннушка смирилась, что нет ей больше места рядом с дочерью. Что ж, в конце концов, она сама выбрала город — чего уж теперь жалеть и плакаться?
Она знала: настанет срок, и Таюшке тоже придется сделать выбор. Каким он будет? Только время покажет…
— Ба, а расскажи сказку.
— Какую, внученька?
— Страшную! Про Дивье царство.
— Так уж и страшную? Ты же потом спать не будешь.
— Буду, честно-пречестно!
Таисия Семёновна вздохнула. Ну как тут откажешь? Внучка-то вся в неё пошла — любознательная, бойкая. Такую не напугаешь историями про домовых или кикимор — Тайка с детства могла видеть нечисть и ничуть её не боялась. Маленькая ведьма растёт! Эх, что бы сказала её мама…
— Ладно, тогда закрывай глаза и слушай, — Таисия Семёновна поправила подушку и укрыла внучку одеялом. — В некотором царстве, в некотором государстве жила-была царевна по имени Ясинка. Слава о её красоте разнеслась по всем дивьим землям, и начали к ней женихи свататься — все царевичи да королевичи. Только ни один из них не был люб Ясинке, в каждом она находила изъяны да высмеивала. А больше всех досталось заморскому принцу. Тот затаил обиду великую и молвил: коли так, пусть же никому не достанется гордая царевна. И пускай забудет она, что такое смех и радость. С тех самых пор Ясинке по ночам стали сниться кошмары.
— Это какие же, ба?
— Разные. То будто бы вода захлёстывает её с головой, не давая вдохнуть, то будто бы забирается она на самую высокую башню, оступается и падает… Но чаще всего виделось царевне, как сердце её уносит в зубах чёрная кобылица, у которой из ноздрей пламя пышет. А перед сном тихий голос того самого заморского принца нашёптывал ей дурные мысли. Будто бы уродлива она, глупа и ни на что не годится. Батюшка-царь, мол, доченьку родную еле терпит, матушка младшего братика любит больше, а всем женихам только и нужно, что полцарства, а не она сама. Так Ясинка не то что смеяться — даже улыбаться перестала, и потому прозвали её люди Несмеяной.
— Ага, знаю я эту сказку, — уже сквозь сон произнесла Тайка. — Потом пришёл Иван-царевич, рассмешил её, и все жили долго и счастливо.
Бабушка погладила её по густым чёрным волосам.
— Так то в сказке, Таюшка. А я знаю, как на самом деле было. Во всем Дивьем царстве не нашлось никого, кто сумел бы рассмешить царевну Несмеяну и избавить её от страшных снов. Отчаявшись дождаться героя, она сама отправилась в путь. Три пары железных сапог износила, три железных посоха изломала, три железных хлеба изглодала, пока не дошла до неприметной избушки в лесу. Никто не знает, что там с нею сталось, а только пришла домой Ясинка совсем другой. Кошмары больше ей не докучали, но прежний весёлый нрав так и не вернулся: горьким стал её смех, а глаза превратились в осколки льда. С тех пор многим во дворце стали видеться недобрые сны, а ночами уже голос самой царевны Ясинки нашёптывал им мысли, доводящие до отчаяния.
Тайка с опаской выглянула из-под одеяла.
— Откуда ты всё это знаешь, ба?
— Как не знать, когда я сама однажды её повстречала.
— Где? — У Тайки округлились глаза.
— Знамо где: во сне. Помнишь, сказывала я тебе, как встретила Дивьего мальчика и как он меня в гости зазывал, да вязовое дупло не пустило? После той неудачи я потеряла покой и с ужасом ждала наступления каждой ночи. Голос, что звучал в ушах, твердил, что вовек не попасть мне в чудесный край, потому что тропка открывается только достойным. Ещё снилось мне, как смеётся надо мной дивий мальчик, довольный своей шуткой, а его друзья показывают на меня пальцами. Видела и водоворот, захлестывающий меня с головой, и пустыню, в которую превращается родное Дивнозёрье…
— И как же ты справилась? — У Тайки аж весь сон как рукой сняло от таких новостей.
— Не сама справилась. Помогли мне.
— Кто?
Бабушка улыбнулась, вспоминая. Несмотря на почтенный возраст, она никогда не чувствовала себя старой, поэтому не любила смотреться в зеркало. В душе ей было до сих пор шестнадцать — как в день, когда она встретила своего любимого Радосвета, и как в ту ночь, когда она впервые увидела его во сне…