Алан Григорьев – Чудеса Дивнозёрья (страница 30)
И сама подумала: «Да что за чушь я несу?» Но эмоции снова захлестнули, и глас здравого смысла умолк.
— Кто энто у тебя в коробке шуршит, деточка? — прошелестела старуха. — Разве можно с курями в автобус?! Ой, смари, оштрафуют тебя…
— Пускай оштрафуют, хуже уже не будет… — отмахнулась Тайка.
А Велька громко закрякала, словно споря, мол, не курица я, бабка, разуй глаза.
— Батюшки-светы! — ахнула попутчица, и Тайка отлипла от окна, вмиг узнав этот голос.
— Мара Моревна? А вы-то что здесь делаете?
И куда только подевались бабкины пожитки и шуршащий болоньевый плащ? Рядом с ней сидела черноглазая чародейка в зелёном сарафане, с едва тронутыми осенней желтизной листьями в волосах и крайне недовольным видом:
— Да вот хотела вразумить одну непутёвую ведьму, решившую удрать из Дивнозёрья на ночь глядя! А ну-ка выходь за мной, беглянка!
Автобус резко затормозил и распахнул двери. Что поделать, пришлось высаживаться. Тайка спрыгнула на обочину, чувствуя, как щёки горят от стыда.
— И вовсе я не пыталась удрать, — она запнулась на полуслове: ну кто ей теперь поверит?
Мара Моревна, взяв Тайку под локоток, отвела её к лавочке под ёлками.
— А в город зачем подалась?
— Сама не знаю, что на меня нашло, — Тайка пожала плечами. — Такая обида нахлынула, будто камнем придавило, вдохнуть не могла, а сейчас вдруг раз — и отпустило. Ой, Пушок с Никифором, наверное, волнуются, по всему Дивнозёрью меня ищут… как нехорошо получилось.
— Поведай-ка мне всё по порядку, — чародейка села рядом, приобняв Тайку за плечи.
Пришлось выложить всё начистоту. Да, Тайка помнила, что Стратим просила не упоминать её имени, но утаивать тоже ничего не стала. Всё-таки с Марой Моревной их давняя дружба связывала, а эту птицу она всего один раз видела.
С каждым новым словом чародейка хмурилась всё больше, теребя кончик чёрной косы, и наконец выдохнула:
— Ясно… зря я на тебя напустилась. Всему виной негодяйка Стратим. И эта её птица обманутых ожиданий, — она кивнула на коробку.
Так вот какое горюшко им подсунули! Тайка поёжилась, обхватив руками плечи. Ночи уже были прохладными.
— И что же теперь делать?
— А ничего. Отдай её мне. Может, Стратим и не врёт насчёт ветров-шалунов, а может, и подмухлевала малость… — Мара Моревна тоже сплела руки на груди. — В любом случае это для меня посланьице.
— Для вас?! — Брови Тайки поползли вверх.
— Стратим правду сказала — не пущаю я её в Дивнозёрье и сама в край волшебный тоже без надобности не хожу. Это как раз из-за обманутых ожиданий случилось… — голос чародейки шелестел, словно ветер в осенней листве, и Тайке приходилось прислушиваться, чтобы не пропустить ни слова. — Приюта я однажды у ней на острове Буяне попросила, а она возьми да откажи, хоть прежде клялась, что в любой беде поможет. Ух, я и разозлилась! С тех пор мы не разговариваем.
— А почему она отказала-то? — удивилась Тайка.
— Того не ведаю. — На скулах Мары Моревны заходили желваки.
— И вы даже не дали ей оправдаться?!
— Данное слово держать надо! — вскинулась чародейка.
— Но обстоятельства бывают разные… вот меня же вы сейчас выслушали. А со стороны всё выглядело будто бы я слово решила нарушить, из Дивнозёрья сбежать.
Из коробки донеслось:
— Кря-кря-кря! — похоже, Велька тоже хотела высказаться.
— Ты ещё со мной поспорь! — фыркнула чародейка, приоткрывая крышку. А Тайка всплеснула руками:
— Ой, как же это! Она раньше совсем чёрная была, а теперь вдруг стала беленькая.
— Хитра сестрица Стратим! Знала, кого ко мне подослать… — усмехнулась Мара Моревна. — Это всё твои чары, хранительница. Только ты могла птицу обманутых ожиданий в птицу надежды превратить.
— Но я же ничего не делала! — Тайка непонимающе моргала, а чародейка уже откровенно веселилась.
— Ты не побоялась приютить горюшко, заботилась о нём, даже от своих друзей его оберегала — вот добро добром и вернулось. Чую, не зря ветры пёрышко вырвали да унесли…
— Значит, вы теперь помиритесь со Стратим-птицей? — Тайка сложила руки. — Ну, пожалуйста!
Мара Моревна призадумалась, но тут Велька снова высунула голову и вопросительно крякнула — это решило всё.
— По крайней мере, мы поговорим и обязательно всё выясним. Ведь теперь у нас есть надежда.
Тайка расплылась в улыбке и хотела ещё что-то сказать, но мысль ускользнула, потому что из лесополосы вдруг донеслось отчаянное: «Тая!» — и ей навстречу выпорхнул взъерошенный Пушок.
— Вот ты где! — он налетел, обнял её крыльями. — А мы тебя ищем, ищем, с лап сбились… ты уж прости, а? Мы с Никифором уже поняли, какой ерунды тебе наговорили. Сами не знаем, что на нас нашло, будто зачаровал кто… Давай, возвращайся вместе с Белькой. У нас оладушки есть с яблочным повидлом! А завтра на свежую голову уж придумаем, что делать с нашим общим горюшком. Кстати, а где оно?
Тайка огляделась, но рядом не было уже ни коробки, ни Мары Моревны. Украдкой смахнув слезинку, она почесала Пушка за ухом:
— Не беспокойся, теперь всё хорошо. Там, где живёт надежда, никакое горюшко надолго не задерживается. Так где, говоришь, оладушки дают?
Зима никак не наступала. Календарь намекал, что близится Новый год, а судя по погоде, на дворе ещё стояла мрачная ноябрьская осень. С деревьев облетели почти все листья, и только гроздья алых ягод пламенели между тёмных ветвей. Дни стали короче, солнце почти не показывалось из-за нависших серых туч, а лужи по утрам покрывались тоненькой коркой льда. Снег выпадал уже дважды, но потом приходила оттепель, и он таял, превращаясь в бурую грязь. Тайка каждый раз расстраивалась: как же это — Новый год, и без снега?
Зимой в Дивнозёрье было серо и скучно: мавки-хохотушки и водяницы зарылись глубоко в ил, кикиморы спрятались в кучах прелой листвы, полевые духи заснули в последнем стогу, и даже леший Гриня до весны залёг в спячку в заброшенной медвежьей берлоге. Домовые сидели по домам и с самых осенних Мокрид — дня, когда засыпают земля и вода, — носа на улицу не казали.
Только рыжий коловерша Пушок, похожий одновременно на кота и сову, не боялся мороза и ежедневно воевал с многочисленными воробьями и синицами, которые прилетали в сад, чтобы полакомиться ягодами.
Сегодняшнее утро опять началось с бухтения коловерши:
— Тая, это никуда не годится! Ты ведьма или где? Придумай, как нам отвадить пернатых разбойников! Спасу от них нет.
— Да что ты к птичкам пристал? — Тайка помешивала ложкой бурлящую овсянку. — Зима на дворе. Они тоже кушать хотят.
Был выходной, но она всё равно встала пораньше, чтобы прибраться в доме и нарядить ёлку — надо же было как-то создать себе новогоднее настроение!
— Но это моя рябинушка, — заныл коловерша.
— Не жадничай.
— И черноплодка моя!
За печкой заворчал-заворочался домовой Никифор:
— Что за крик спозаранку? Дай поспать, обормот!
— И боярышник тоже мой! — не внял Пушок.
В следующий миг ему пришлось уворачиваться от валенка, которым домовой запустил в неугомонного коловершу.
— Лучше вот овсяночки попробуй, — Тайка улыбнулась. — Со сгущёнкой. И тебе, Никифор, я тоже положу. Доброе утро!
— Сами ешьте свою овсянку, — надулся Пушок.
Вихор из перьев на его голове торчал, как боевая причёска воина племени ирокезов. Тайка протянула было руку, чтобы пригладить, но коловерша обшипел её и утёк под стол, нарочно зацепив когтями скатерть. Подбежавший домовой чудом успел подхватить сахарницу, а Тайка в сердцах звякнула ложкой о кастрюлю.
— По-моему, кто-то зажрался.
Ответом ей стало негодующее сопение из-под стола.
— Ладно, — она вздохнула, — в конце концов, скоро Новый год. Давайте не будем ссориться? Никифор, у тебя не найдётся пары дощечек? Сделаем для птиц кормушку.
Затея удалась! Кормушка получилась просто загляденье, и Тайка, набив карманы семечками, направилась в сад. Стоило ей только приладить кормушку на ветку и насыпать угощение, как тут же налетела тьма-тьмущая птиц. Тут были и воробьи, и синицы, несколько снегирей и даже один красавец-клёст.
— Шапку надень! — донёсся с кухни голос домового, но Тайка сделала вид, что не услышала.
Ей совсем не было холодно, хотя ночью опять подморозило, поэтому изо рта шёл пар, а щёки вмиг разрумянились на ветру.