Алан Григорьев – Чудеса Дивнозёрья (страница 29)

Уф, от сердца немного отлегло. Было даже немного лестно, что за помощью обратились именно к ней. Но расслабляться пока не стоило.

— А что за услуга? — Тайке приходилось высоко задирать голову, и птица, заметив её неудобство, заворочала крыльями, будто бы собирая туман.

Густая мгла накрыла Тайку с головой, она даже свои ладони с трудом видела. Сердце снова ёкнуло, но вскоре серое марево рассеялось, явив взору уже не птицу, а девицу нормального человеческого роста, только с крыльями за спиной и жёлтыми совиными глазами.

— Ух ты! Ты что, ангел? — ахнула Тайка.

Девица рассмеялась:

— Придумаешь тоже! Я Стратим-птица. Может, слыхала обо мне?

И тут Тайка во второй раз ахнула: вот уж кого не ожидала встретить.

— Это от тебя все птицы на свете пошли? И обычные, и волшебные?

— Не стану скромничать: всё так и было, — кивнула Стратим. — Скучно одной летать-то, вот и сделала себе друзей-подруг. От чёрного пера появилась воронья мать, от коричневого — воробьиная, от огненного — первая жар-птица. Но некоторые перья не стоило отправлять в полёт. Например, я вовсе не хотела, чтобы народилась в мире птица-обида, — это всё шаловливые Стрибожьи внуки напортачили. Свистнули, дунули, вырвали перо и умчали с ветром. Ищи-свищи его! Вот и сейчас оказия приключилась: занесло моё пёрышко-горюшко в Дивнозёрье. А мне туда ходу нет.

— Понимаю, с такими крыльями тебе в вязовое дупло не протиснуться, — Тайка покачала головой. — Но разве ты не можешь просто долететь? Тебе, небось, дремучий лес перемахнуть — раз плюнуть!

— Не в этом дело, — вздохнула Стратим. — С Марушкой у нас уговор: я к ней не лезу, а она ко мне. Повздорили мы в незапамятные времена, понимаешь…

Тайка даже не сразу поняла, что «Марушка» — это могучая чародейка Мара Моревна, по воле которой в Дивнозёрье не иссякали чудеса. Ну, дела!

— Я могла бы с ней поговорить… — начала она, но птица, фыркнув, перебила:

— Ещё чего! Не пойду я первой мириться! Да и не нужно. Я сама видела, как пёрышко-горюшко к тебе в курятник залетело.

— Значит, мне надо найти перо, так?

— Не перо, а яйцо.

— Погоди, какое ещё яйцо? — Тайка помассировала виски. — Я за твоей мыслью не успеваю: только что же перо было.

— Чего тут непонятного? — проворчала Стратим, хмурясь. — Пёрышко-горюшко влетает в курятник, касается яйца, и — оп! — его уже высиживает курица. Только вылупится у неё не цыплёнок.

— А кто?

— Понятия не имею. Может, снова Обида. Или Гнев. А может, Ненависть… В любом случае, тебе не понравится. Не должно таким пташкам по свету летать. Да и Марушка наверняка решит, что я это нарочно сделала, чтобы ей досадить. В общем, как проснёшься — иди и разбей яйцо, ведьма. Не выпусти в мир зло. И смотри, Марушке ни слова!

У Тайки вертелось на языке ещё много вопросов, но она не успела их задать: Стратим взмахнула крыльями, ветер ударил в лицо, — миг — и она очнулась в своей кровати, а по её подушке прыгал обеспокоенный Пушок:

— Тая, проснись! Тише-тише, это всего лишь дурной сон…

Выслушав Тайкину историю, коловерша разволновался ещё больше:

— Ох, что же это? Пока мы спим, у нас в Дивнозёрье может какой-то страшный птичий грипп вылупиться?

— Скорее не грипп, а гнев, гордыня или что-то в этом роде. — Тайка решила ничего не скрывать от впечатлительного друга.

— Значит, и голод может случиться? — Пушок закатил глаза. По его мнению, не было страшней напасти. — Тогда уж лучше птичий грипп! Тай, бежим скорее в курятник, пока оно не вылупилось!

И они побежали. Тайка даже одеваться не стала, выскочила во двор в чём была: в пижаме, босиком.

Сонные куры шарахнулись от света фонарика, возмущённо кудахтая в сторону ночных гостей.

— Фу такие слова говорить! — пожурила их Тайка.

Понимать язык животных и птиц чаще всего было здорово, но иногда те такое ляпали — стыда не оберёшься…

Она запустила руку в выстланное сеном гнездо и ойкнула: кто-то ущипнул её за палец.

— Пушочек, похоже, мы опоздали. Оно уже вылупилось!

— М-мамочки… — коловерша спрятался за Тайкину спину.

Ишь, защитник! Впрочем, с ним всё равно было спокойнее, чем одной. Ещё бы куры так не галдели… Тайка приподнялась на цыпочки и с опаской заглянула в гнездо. Среди скорлупок сидел птенец, сплошь покрытый уже обсохшим чёрным пухом. Судя по лапкам и плоскому клюву, скорее гусёнок, чем цыплёнок. В общем, нечто водоплавающее и очень кусачее.

— Вот он, коварный тип гусиной наружности! — прошипел Пушок из-за плеча. — Что будем делать, Тая? Может, в суп его?

— Хоть это и горюшко, но ведь живое уже, — покачала головой Тайка. — Заберём его в дом, пока посадим в коробку, а потом я попробую доспать и спросить у Стратим-птицы, как нам быть.

План был хорош, но полностью провалился: ни в эту ночь, ни в три последующих ей так и не удалось попасть на Дорогу снов. Обереги не помогли, заговоры тоже — словно кто-то нарочно закрыл дорожку.

— Наверное, надо дать ему имя, — решила Тайка утром четвёртого дня.

— Глупости энто, — нахмурился домовой Никифор. — Мало того что ты горюшко в дом приволокла, ещё и возишься с ним. Так, глядишь, оно у тебя и останется, приживётся.

А Пушок из-под стола хохотнул:

— Если уж выбирать имя, пусть будет страшное и пафосное. Вельзевулом его назови! Сокращённо — Велик.

Голос коловерши сочился сарказмом, но Тайка решила сделать вид, что не поняла намёка:

— А по-моему, это девочка. Значит, будет Велька — от Велимиры.

— Тай, ты совсем уже ку-ку? — взвыл Пушок. — Ладно, признаю, с супом я немного погорячился, но в доме этой крякалке — не место!

— Так давайте выдворим — и дело с концом? — домовой почесал в клочковатой бороде.

— Ага, чтобы кто-нибудь другой приютил у себя горюшко. Хороша же я буду! — Тайка надула губы. — Помните, я всё ещё ведьма-хранительница и должна защищать людей от всякой напасти.

— Никого ты не защитишь, коли себя сперва не спасёшь, — гнул своё Никифор. — В одном соглашусь: как бы нам узнать, что энто за горюшко такое?

— Может, спросить напрямую? — коловерша постучал по коробке. — Эй, гражданочка Велька, признавайся — ты кто? Гнев-птица? Голод-гусь? Ложь-уточка?

В ответ донеслось возмущённое:

— Кря-кря!

Никифор, схватившись за голову, пробормотал:

— Я с вами скоро сам крякнусь.

Пушок же не унимался:

— А вдруг нас подставили? Тая, ты вообще уверена, что это Стратим-птица была?

— Не совсем… — отвечать на их нападки уже не хотелось, но молчать, потупившись, было бы ещё хуже.

— А если её наши враги подослали? Мало ли кто извести тебя хочет, чтобы Дивнозёрье к рукам прибрать! — коловерша вздыбил шерсть. — Лучше унеси эту Вельку от греха подальше. Я не могу с ней в одном доме находиться! Уже который день на улице ночую…

Домовой же, цокнув языком, добавил:

— Уж не ожидал от тебя, Таюшка-хозяюшка, такого головотяпства! В кои-то веки соглашусь с Пушком: не бывать энтой мерзости в моей избе!

Тут уж Тайке стало совсем тошно.

— Я тоже от вас такого не ожидала! — голос задрожал от обиды. — Думала, поможете мне разобраться, поддержите. А вы напустились вдвоём на одну и рады. Ой, да ну вас!

В сердцах она сдёрнула с вешалки куртку, оборвав петельку, наспех сунула ноги в кроссовки, схватила коробку с горюшком и выбежала на улицу, глотая слёзы. Так, шаг за шагом, — сама не заметила, как оказалась на остановке.

Подошёл автобус, Тайка запрыгнула в него, забралась на высокое сиденье над колесом (в детстве ей нравилось думать, что это трон) и прислонилась виском к стеклу.

Рядом долго устраивалась какая-то бабулька, возилась, размещая пожитки, пихала Тайку под коленку острым углом сумки-тележки (Да что она там возит? Кирпичи, что ли?), а потом сварливо поинтересовалась:

— Ну и куда намылилась така малая на ночь глядя?

— К маме еду, — Тайка хлюпнула носом. — Меня тут никто не любит!