Алан Брэдли – Я вещаю из гробницы. Здесь мертвецы под сводом спят (страница 25)

– Твой ужин в теплой духовке, дорогуша, – сказала она, отвернулась и медленно побрела по направлению к Бишоп-Лейси.

Позже, когда я устроилась у себя в спальне среди подушек, неохотно жуя и время от времени бросая консервированные горошины на пол Эсмеральде, в дверь легонько постучали.

Это был Доггер.

– Я принес немного хлеба и воды для вашей подруги, – сказал он, ставя на пол две миски, которые принес с собой.

– Ее зовут Эсмеральда, – объяснила я. – Ее собирались зарезать.

С Доггером нет нужды в продолжительных подробных объяснениях. Он все понимает так быстро и легко, как будто читает мысли.

– Прекрасный образчик орпингтона,[36] – заметил он, бросив ей хлебную крошку. – Не так ли, Эсмеральда?

Эсмеральда атаковала крошку, и та исчезла. Доггер бросил ей еще.

– Она не будет есть, – сказала я. – Я пыталась угостить ее кукурузой.

– Может, она наседка, – произнес Доггер. – Некоторые разновидности кур весной к этому особенно склонны.

– Что значит наседка? – поинтересовалась я. Никогда не слышала это слово.

– Это значит, что она вспыльчива и хочет сидеть в гнезде, – объяснил Доггер.

– Как отец! – выпалила я. Не смогла удержаться.

Доггер бросил Эсмеральде еще кусок хлеба.

– Очень мощная порода, эти орпингтоны, – сказал он, – британская, говорят, королева их очень любит. Она держит целый курятник в Виндзорском замке, насколько я знаю.

– Может быть, мы могли бы разводить цыплят в Букшоу? – меня вдруг обуяло вдохновение. – Мы бы могли поставить несколько клеток в каретном сарае и продавать яйца на рынке в Мальден-Фенвике. Это было бы весьма забавно.

– Я боюсь, что одними цыплятами мы не обойдемся, – ответил Доггер с глубоким вздохом, помолчал и спустя целую вечность добавил: – Нет, цыплятами мы точно не обойдемся.

– Но что делать? – спросила я.

– Молиться, мисс Флавия. Вот и все, что нам осталось.

– Хорошая идея. Я помолюсь сегодня перед сном, чтобы никто не заметил табличку «Продается». А утром первым делом пойду и порублю ее на щепки.

– Это не поможет, – сказал Доггер. – Уведомление появится во всех газетах.

– Возможно, если помолиться святому Танкреду… – начала я, и в моем мозгу забурлили идеи. – В конце концов, он наш покровитель. Как думаешь, нам не повредит то, что мы не англикане?

– Нет, – ответил Доггер. – Во времена Танкреда не было англиканской церкви. Он был самым настоящим римским католиком.

– Ты уверен? – уточнила я.

– Вполне.

– Тогда дело в шляпе. Я буду там, когда его склеп откроют, и помолюсь за Букшоу до того, как кто-то еще успеет встрять со своей просьбой.

В мои мысли раздражающим диссонансом вторглись воспоминания о склепе и мертвом мистере Колликуте.

Прошлой ночью я проспала возможность вернуться на кладбище и исследовать туннель, соединяющий церковь и могилу Кассандры Коттлстоун.

Интересно, теперь уже слишком поздно? Полиция уже нашла этот подземный ход? Или они его просмотрели в своих стремлениях скорее отыскать убийцу?

Есть только один способ узнать.

– Спокойной ночи, Доггер, – сказала я, изобразив зевок. – Лягу спать, чтобы пораньше проснуться.

Вот только я не сказала, насколько рано собираюсь встать.

В четверть третьего утра дорога представляла собой полосу лунного света, точно как в балладе мистера Нойеса «Разбойник». В своем длинном темном пальто, в котором мне приходится ходить в церковь зимой, я и сама бы сошла за разбойника, вот только сейчас я ехала на велосипеде и не собиралась помереть как собака на дороге.

«Одевайся потеплее», – вечно твердит миссис Мюллет, и на сей раз я последовала ее совету. В теплых коричневых колготках и шерстяном свитере под воскресным пальто мне было тепло, как под одеялом, и я была идеально оснащена для спуска в подземный мир.

Прохладный ветерок раннего утра дунул мне в лицо, и прямо передо мной дорогу низко перелетела сова на охоте. Я хотела было прокричать «Яру!», но не отважилась. Никогда не знаешь, кто может услышать тебя в темноте.

Я вытащила фонарик из кармана и провела опыт. Вместо того чтобы светить на дорогу и выдать свое присутствие на мили вокруг, я сунула фонарь линзой себе в рот и нажала кнопку. В результате мои надутые щеки начали источать густой красный свет. Сработало.

Любому, кто не спит в этот уединенный час, например, браконьерам, будет казаться, что над дорогой в Бишоп-Лейси парит жуткая тыква-черепушка с черными глазами и головой, освещенной изнутри неземным огнем.

Я покрутила головой из стороны в сторону и осветила канавы.

Пойдут легенды. «Охотник из ада», – будут шептать люди своим детям, рассказывая, что слышали даже цокот копыт призрачной лошади. И велят не воровать конфеты и не лгать.

Хотя мне нравилось сочинять подобные истории, в глубине души я знала, что таким образом просто отгоняю страх.

Кто знает, что за ужасы я обнаружу в этом сыром подземном туннеле за церковью? Меня не столько беспокоили мысли о вампирах и духах, как знание того, что убийца до сих пор в Бишоп-Лейси.

В этот ранний час на месте преступления не будет полиции, никто не спасет меня, если я там застряну.

Церковное кладбище, когда я на него приехала, выглядело щекочущей нервы иллюстрацией из готических романов Даффи: провалившиеся тени, надгробья, напоминающие сломанные зубы, и повсюду этот потусторонний могильный мох, едва заметно светившийся несвежим зеленовато-голубым светом в холодном мерцании почти полной мартовской луны.

Я припарковала «Глэдис» у северной стороны гробницы Кассандры Коттлстоун и похлопала ее по кожаному седлу. Серебряный блеск ручек ее руля напомнил мне об испуганной лошади, показывающей белки глаз.

– Присматривай за окрестностями, – прошептала я. – Скоро вернусь.

Могильный холм и брезент выглядели точно так же, как и в прошлый раз. Насколько я могла разглядеть в лунном свете, новых отпечатков ног не было; никаких свежих следов служебных сапог.

Пока что все хорошо, – подумала я.

Я пробралась под брезент, поболтала ногами в воздухе пару секунд – и скользнула в склеп.

Как и в прошлый раз, мой нос сразу же пронзила вонь, но теперь я решила мысленно от нее отключиться.

Оставалась небольшая вероятность, что мой фонарь заметят, поэтому я его выключила и сосредоточила внимание на тяжелой деревянной двери.

Я захватила одну из самых своих любимых отмычек; брекеты, которые я испортила прошлым летом, использовав их по тому же назначению в Грейминстерской школе. Они и согнутая вилка для солений – о которой, надеюсь, никто никогда не вспомнит – вот и все, что нужно человеку, чтобы открыть практически любой замок в христианском мире.

Проблема заключалась в том, что замок проржавел. Он не мог сильно окислиться, подумала я, поскольку, если моя теория верна, его использовали не далее чем шесть недель назад. Тем не менее чертова штука не поддавалась.

И где я найду приличную смазку на дне вонючей могилы в полтретьего утра?

Не успела я задуматься об этом, как ответ пришел сам.

Есть ненасыщенный углеводород с молекулярной формулой C₃₀P₅₀ и несимпатичным названием «сквален», который содержится в дрожжах, оливковом масле, икре, печени некоторых акул и коже человеческого носа.

Из-за чрезвычайно высокой вязкости его используют часовщики для смазывания шестеренок, дворецкие для полировки черного дерева, взломщики для смазывания револьверов и курильщики для ухода за любимыми трубками.

Старый добрый привычный жир на носу – чтобы открыть старый добрый привычный врезной замок.

Сама дверь была сделана из прочных планок, и я могла разглядеть отметины стамески, с помощью которой грубо врезали замок. Обычный замок с язычком, открывается самым простым ключом с плоской бородкой.

Плевое дело.

Я провела ногтем большого пальца по крыльям носа и вытерла жирный осадок об один конец исковерканных брекетов. Зажав фонарь между плечом и подбородком, я вставила изогнутый конец проволоки в замочную скважину и елозила им туда-сюда, пока не пришла к выводу, что внутренности замка смазаны достаточно.

Потом я подцепила проволокой язычок, отжала его и – резко повернула.

Сначала ничего… Упирается. А потом – радостный щелк!

Я повернула ручку, и дверь распахнулась с замогильным стоном.

Я переступила грубый деревянный порог и вошла в туннель.

Сырой и едкий – вот два слова, лучше всего описывающие запах этого места. Сейчас я находилась в пяти-шести футах под землей, и с этой точки туннель уходил еще ниже в сторону церкви. Кто бы его ни выкопал, я полагаю, он хотел обойти неприятное содержимое церковного кладбища.