Алан Брэдли – Сэндвич с пеплом и фазаном (страница 48)

Я выстрелила в нее одним из своих знаменитых убийственных взглядов. Не смогла удержаться.

— Quod erat demonstrandum, — сказала мисс Фолторн себе под нос, видимо, предполагая, что я не знаю значения этих слов, хотя на самом деле я писала их в своем лабораторном дневнике большее количество раз, чем она целовалась.

Q.E.D.[24] Как будто мой сердитый взгляд подтверждал ее точку зрения.

Что ж, она может отправляться к чертям собачьим. Я спокойный, сдержанный, хорошо владеющий собой человек, но уж если меня вывели из себя, то держите меня семеро.

Я вскочила на ноги.

— Они накачивают Коллингсвуд наркотиками! — закричала я, не обращая внимания на то, что меня могут услышать посторонние. — Они дают ей хлоралгидрат! А теперь она исчезла — как и другие. Наверное, они убили ее.

— Флавия, послушай меня…

— Нет!

Я знаю, о чем она думает: что я наглая девица, которую надо перебросить через колено и отшлепать по попе. Но мне наплевать. Коллингсвуд в беде, и только я могу ее спасти.

— Флавия!

— Нет!

— Они на нашей стороне.

Потребовалось немало времени, чтобы ее слова просочились из моих ушей в мозг, и когда это наконец случилось, я не поверила.

Боюсь, у меня отвисла челюсть.

— Что?

Это все равно что наблюдать в немом кино, как герой-дуралей понимает, что бросил спичку в свою собственную туфлю. Не просто неверие, но ужас, шок, растерянность и, несмотря на все это, непреодолимое желание по-идиотски засмеяться.

— Они на нашей стороне, — повторила она, и ее слова продолжали просачиваться в мой разум, словно мед.

— Но Коллингсвуд, она исчезла. Они…

— Коллингсвуд пережила ужасный шок. Ей давали хлоралгидрат, чтобы она хорошо спала, чтобы она могла справиться с этим. К несчастью, она вдобавок слегла с ревматической лихорадкой. Она нуждается в лучшем и более интенсивном лечении, чем мы в состоянии предложить. Доктор Рейнсмит — за свой счет — перевез ее в свою собственную частную лечебницу и поместил в карантин. Мисс Бодикот не может себе позволить вспышку эпидемии. Ужасное время, Флавия, и Рейнсмиты помогают, чем могут.

От слов «ревматическая лихорадка» меня охватил ужас. Никогда не забуду Филлис Хиггинсон — хохотушку Филлис, как ее называли, — из далекого Бишоп-Лейси, которая неожиданно слегла. В деревне воцарилась паника, пока доктор Дарби не собрал людей в приходском зале и не объяснил, что эта болезнь сама по себе не заразна, хотя предшествующее ей воспаление горла, вызванное стрептокком, — да. Филлис умерла одним душераздирающе ясным июньским днем, и я была на ее похоронах на кладбище Святого Танкреда.

Я до сих пор помню, как не могла поверить, что она мертва. Это был сон… шутка… фантазия, завладевшая реальной жизнью.

Мертвая бедняжка Филлис. Бедняжка Коллингсвуд.

Могла ли я подцепить от нее инфекцию? Или кто-то еще в мисс Бодикот?

— Извините, — сказала я мисс Фолторн, впрочем, сомневаясь, действительно ли я хочу извиниться или делаю это под давлением. И спросила: — Вы имеете в виду, что Рейнсмиты — члены Гнезда?

Я не могла выразиться более ясно. Хватит этих игрищ со словами, решила я. Мы с мисс Фолторн — взрослые люди, ну практически, мы одни в запертой комнате, и пришло время назвать вещи своими именами.

Кажется, она побледнела? Не пойму.

В конце концов, она первая заговорила о ревматической лихорадке. Стала бы она это делать, если бы думала, что нас могут подслушать?

Я сразу же поняла, что нарушила границы. У этой игры другие правила.

Если моя тетушка Фелисити, Егерь, отказывалась сказать, являются ли те или иные люди — включая моего собственного отца! — членами Гнезда, какие у меня шансы выудить эту информацию из служащей низшего ранга из отдаленного уголка империи?

Почти никаких, сообразила я. Вернее, вовсе никаких.

Мои мысли вернулись в тот печальный день, когда Рейнсмиты прибыли в Букшоу. Были ли хоть малейшие признаки того, что они принадлежат к внутреннему кругу? Того, что отец видел их ранее?

«Пожалуйста, входите», — вот и все, что он им сказал, насколько я помню. Я пришла в восхищение от спокойствия и легкой отстраненности, с которыми он встретил потоки их излияний. Тот факт, что Рейнсмиты могут быть членами Гнезда, казался совершенно невероятным, и, должно быть, эти мысли отразились на моем лице.

— Ты должна научиться доверять, Флавия, — произнесла мисс Фолторн, и я обратила внимание, что она оставила мой вопрос без ответа.

Какая же каша в голове у этой женщины. Неужели она не понимает, что ее слова совершенно противоречат совету, который она дала мне прежде?

— А как насчет ле Маршан и Уэнтворт? — настойчиво спросила я. — Клариссы Брейзеноуз? Они научились доверять?

Эти вопросы резали по живому, и именно этого я и добивалась.

Всю свою жизнь я живу в сомнениях: сомневаюсь в своей матери, даже в собственном происхождении. Меня растили, порой заставляя думать, что я подменыш или найденыш, сестры дразнили меня с такой изысканной жестокостью, как в волшебных сказках.

Я быстро выучилась тому, что не могу существовать в мире колеблющихся теней и произносимой шепотом полуправды.

Мне нужны факты, как дереву нужно солнце. Если когда-либо я встречала родственную душу, это был жестокосердный мистер Грэдграйнд из «Тяжелых времен» Диккенса. «Придерживайтесь фактов, сэр! В этой жизни нам нужны только факты; ничего, кроме фактов!»

Его слова эхом прозвучали в моей голове, в точности как это было тем зимним вечером в Букшоу, когда во дворе так красиво падал снег, а Даффи читала нам вслух: «Теперь я хочу только факты. Преподавайте этим мальчикам и девочкам только факты. В жизни требуются только факты. Сажайте только их и выкорчевывайте остальное. Ум разумных животных можно сформировать только с помощью фактов. Все остальное для этого непригодно. Это принцип, по которому я воспитывал собственных детей, и это принцип, по которому я буду воспитывать этих детей».

Как я завидовала этим малышам Грэдграйндам, у которых были свои конхиологический[25], маленький металлургический и минералогический кабинеты! Как повезло им иметь такого практичного отца!

Чтобы выжить, я нуждаюсь в науке, а не в тенях.

В химии — а не в заговорах.

— Я хочу вернуться домой, — сказала я.

Повисло долгое мучительное молчание.

Не то чтобы мисс Фолторн в первый раз столкнулась с девочкой, не желающей оставаться в мисс Бодикот. Разве она только что не отослала домой Шарлотту Вениринг, эту медузу из третьего класса, которая не преуспела в учебе?

Почему я тоже не могу попасть в разряд тех, кто не преуспел? Почему меня нельзя поздно вечером, всю в слезах, усадить в такси, укрыть старым макинтошем и отправить куда подальше? Это было бы даже забавно.

Я бы вышла на свободу, даже если бы меня похитили. Я уже прикидывала, как бы я это сделала, когда мисс Фолторн ответила:

— Я не могу позволить тебе уехать.

Вот так просто, констатируя факт. Словно я пленница.

— Почему? — спросила я. — Вениринг уехала.

— Шарлотту Вениринг можно пожалеть, — сказала она. — Тебя — нет.

Жестокий удар. Мы словно дрались на дуэли острыми лезвиями. Надо взять паузу, чтобы посмотреть, не ранили ли меня. И я почти удивилась, поняв, что нет.

— Если я отпущу тебя, это значит, что я потерпела неудачу, — продолжила мисс Фолторн. — И ты тоже. Но этого с нами не случится. Мы обе заслуживаем лучшего.

Я сразу же поняла, что она обращается к избитому последнему аргументу — моей гордости, и возненавидела ее за это.

Но промолчала. Почему? Наверное, потому что мне было ее жалко.

И, к своему ужасу, я поймала себя на том, что моя левая рука, словно ведомая собственной волей, медленно поползла по столу навстречу ей. Я с отвращением отдернула ее и положила на колени, прижав второй рукой, чем ухудшила дело, потому что стало очевидно, что я удерживаю ее, как дрессированного паука.

Мисс Фолторн ничего не сказала, но смотрела на меня как на пустое место. Воздух в комнате сгустился так, что его можно было резать ножом.

Она не собирается облегчать мне жизнь. Ждет, пока я заговорю, — оружие, позаимствованное из моего арсенала.

Мы будем сидеть здесь, я и она, глядя друг на друга в упрямом молчании, пока небо не упадет на землю.

Надо отдать ей должное: мисс Фолторн хороша в этой игре.

Но не настолько хороша, как я.

Я ждала до тех пор, пока нам обеим не захотелось закричать, и тут внезапно спросила:

— Кларисса Брейзеноуз до сих пор жива, верно?

Не больше и не меньше. И я умолкла.