Алан Брэдли – Сэндвич с пеплом и фазаном (страница 42)
Патологоанатом? Райерсон Рейнсмит — патологоанатом? Не только доктор и председатель совета опекунов академии?
Невероятно. И как чертовски опасно!
Но на этот вопрос ответил не Райерсон Рейнсмит. По лестнице по направлению ко мне начала медленно спускаться Дорси Рейнсмит.
— С удовольствием, инспектор, — произнесла она. — Предоставьте это мне.
Глава 21
Полагаю, мне стоило бы закричать, но я не смогла. Вместо этого я как завороженная наблюдала, как инспектор кивнул и скрылся за дверью.
Явившийся незваным гостем в пустую школу и пойманный на горячем, он хотел убраться отсюда как можно скорее.
И я осталась наедине с Рейнсмитами.
Выбор у меня был невелик. Поскольку недавние обстоятельства привели к тому, что я снова начала грызть ногти, в качестве оружия у меня оставались только кулаки и ноги.
Какая жалость, что я не выудила из Доггера больше подробностей о системе джиу-джитсу «Кано», которую, как он признался, он когда-то изучал. Сейчас мне бы пригодилось знание парочки смертельных ударов: быстрый тычок туда и рассчитанный выпад сюда — и гнусные Рейнсмиты валялись бы без сознания.
Но грустная правда заключается в том, что я была совершенно ошарашена при мысли о том, что Дорси Рейнсмит — Дорси Рейнсмит! — не просто доктор, но и патологоанатом, осматривавший тело из камина, и мой мозг подвергся глубокой заморозке, которую, должно быть, испытывал только капитан Скотт в Антарктиде.
— Ух! — вот и все, что я сумела из себя выдавить.
Тем временем Дорси медленно и осторожно стекала по ступенькам с таким видом, будто приближается к извивающейся на обочине гремучей змее, которую переехал автомобиль.
У меня возникло жуткое чувство, что она сейчас достанет откуда-то из своего обширного наряда одеяло и набросит его мне на голову.
Ее рот беззвучно шевелился.
И тут я осознала, что она обращается ко мне, а я не слушаю.
— …очень сильный шок, — говорила она.
Они собираются завернуть меня во влажную простыню и напичкать хлоралгидратом? Флавию де Люс тоже поджидает камин?
Только сейчас я наконец осознала, как же далеко я от дома, насколько я растеряна и как мне не хватает возможности выспаться. В привычных обстоятельствах я бы уже воздала Рейнсмитам по заслугам и отряхивала руки — но не в этот раз. Я знала, что сражаюсь за собственную жизнь.
Я начала медленно пятиться от спускающейся Дорси, шаг в шаг, словно в смертельном танго, все ближе и ближе подходя к двери.
— Постой, — сказала она. — Ты не понимаешь.
Обычный человек редко задумывается о том, что с ним может сотворить парочка склонных к убийствам докторов. От одной этой мысли кровь стынет в жилах.
Например, они могут удалить мои органы — медленно, по одному, пока на секционном столе останутся только мои глазные яблоки, бешено вращающиеся в поисках исчезнувших рук и ног.
Или, например, они могут… но довольно!
Я знала, что у меня будет только один шанс — один-единственный — выкрутиться из неприятного положения.
Бежать? Напасть? Или использовать свои мозги.
Решение пришло легко.
— Папочка! — воскликнула я, бросив взгляд в пустой коридор. — Посмотри, кто тут. Мистер и миссис Рейнсмит!
В реальности, если бы я только попробовала назвать отца папочкой, мы бы оба умерли от ужаса на месте. Но это не реальная жизнь — это импровизированный театр, в котором я пытаюсь спасти свою шкуру.
И с этим жутким словом «папочка» на устах я неторопливо с распростертыми объятиями пошла к моему невидимому родителю, который находился, так сказать, за кулисами.
— Надеюсь, полет не слишком утомил тебя? — громко спросила я, оказавшись за пределами их поля зрения.
Сработало!
Насколько я могла судить, Рейнсмиты застыли на лестнице, не шевеля ни единым мускулом, пока я не вышла потихоньку через черный ход и не добралась до прачечной.
Ключ, который я присвоила, позволил мне в три секунды — я считала — попасть в этот адский храм чистоты (эту фразочку я позаимствовала у Даффи, которая всегда называла так «Армфилдс» — единственную лондонскую химчистку, которой отец доверял свой ветхий гардероб, за исключением белья — его разрешалось стирать, гладить, крахмалить и складывать аккуратными стопками исключительно миссис Мюллет).
И снова мое сердце сжалось от боли. Я сглотнула и окинула взглядом огромное помещение прачечной.
Дело было в воскресенье, так что в прачечной было холодно и неприветливо и, поскольку стиральные машины и бойлеры были отключены, тут было тихо, как в могиле.
Я вздрогнула. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой нарушительницей, а это говорит о многом.
Минуту или две я неподвижно стояла, прислушиваясь. Ни звука. Наверняка, даже если у Рейнсмитов хватило бы пороху последовать за мной, я бы услышала шаги — благодаря гравию на дорожке.
Тем временем я вполне могу извлечь пользу из того, что я оказалась заперта в прачечной и проведу здесь некоторое время.
Что может послужить лучшим поводом для хорошенького славного обыска?
В мой первый визит в эту адскую дыру я мельком заметила маленькую комнатушку в углу — на самом деле не более чем отсек, — похожую на кабинет.
Вполне можно начать оттуда.
Старый деревянный стол с древним телефонным аппаратом и механический стул с торчащими пружинами занимали почти все место. На задней стене были полки, заставленные бухгалтерскими книгами, переплетенными в лен, с указанием временного диапазона на корешках: 1943-46, 1931-35 и так далее.
Я по очереди вытащила все ящики стола. Из шести два были пусты, а в остальных шести хранилась всякая ерунда: печати, чернила, заплесневевшие останки сэндвича с сыром в вощеной бумаге, бутылка с лосьоном «Джергенс», аспирин, пара резиновых перчаток и две книжки в мягкой обложке с загнутыми страницами: «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей» Дейла Карнеги и «Как перестать беспокоиться и начать жить» его же.
Не очень вдохновляет.
Но в нижнем правом ящике обнаружился пухлый телефонный справочник, его обложка завернулась вверх и застряла в направляющем рельсе. Я не могла достать его и заглянуть за него, не встав на четвереньки на антисанитарный каменный пол.
Выгнув локоть под немыслимым углом, я умудрилась засунуть ладонь под застрявшую книгу. Мои пальцы нащупали что-то пушистое.
Первая мысль моя была, что это дохлая мышь: она грызла сэндвич с сыром и отравилась плесенью или с ней случился анафилактический шок.
Я поборола девчачий порыв отдернуть руку и закричать. Просунула пальцы еще глубже, сомкнула их вокруг предмета и вытащила его.
Это оказался носок — красный шерстяной носок. И я сразу же вспомнила, что уже видела такой.
Я внимательно его рассмотрела и вернула на место в ящик. Не со всех тканей можно снять отпечатки пальцев, и шерсть для этого подходит меньше всего. Но я увидела все, что хотела, и обвинения в небрежном обращении с уликами мне ни к чему.
Кроме того, нет смысла брать с собой носок, чтобы сравнить его с тем, который находится в морге.
Переключив внимание на полки с гроссбухами, я взяла последнюю книгу справа, датированную 1950 годом и еще не законченную.
Переплет дохнул пылью и хрустнул, когда я открыла книгу, и в нос мне ударили запахи пота и застарелого крахмала. Это оказалась стиральная опись женской академии мисс Бодикот.
Может ли она пригодиться в моем расследовании? Я припомнила, как однажды миссис Мюллет сказала мне в ответ на презрительную шутку в адрес ее цинковых тазов: «Не смейте воротить нос от своей прачки, мисс, — отрезала она в редком приступе гнева. — Мы знаем, что вы едите, что вы пьете и чем занимаетесь. Стиральная доска может многое рассказать».
Тогда я не поняла, что она имеет в виду, но запомнила эти любопытные слова на будущее, и, кажется, настал их час.
Я пролистала гроссбух. Каждая страница была расчерчена на пять колонок: «Дата», «Имя», «Предмет», «Заметки» и «Стоимость».
Например: 10 сент. 1951, Скарлетт, А., шерст. св. 2, пнтл. 2, колг. 2, блз, плтк. 2, пжм… $1,85.
Из этой записи я поняла, что родителям Амелии Скарлетт выставлен счет на один доллар восемьдесят пять центов за стирку двух шерстяных свитеров, двух пар панталон (предмет туалета, который, как я думала, в наши дни встречается только в неприличных стихах и еще более неприличных песенках), двух пар колготок, блузки, двух носовых платков и пижамы.
Эта запись была из недавних — чуть больше месяца назад.
Что могут рассказать записи двухлетней давности, например сделанные после бала изящных искусств? Наверняка такое выдающееся событие не прошло без пары пролитых стаканов пунша или лимонада.
Я взяла предыдущую книгу. На обложке были наклеены календари 1947, 1948 и 1949 года, некоторые даты были выделены чернилами.