Алан Брэдли – Сэндвич с пеплом и фазаном (страница 33)
Нет. Мне нельзя это записывать.
Я прижала к ушам холодные чаши наушников. Больше никто не слышал точки и тире. По крайней мере, я на это надеялась. Учитывая, что в этой комнате шесть девочек стучат ключом одновременно, вряд ли кто-то может расшифровать звуки отдельного ключа.
«Н-И-К-О-М-У-Н-Е-Д-О-В-Е-Р-Я-Й», — отстучала Гремли.
Я не сразу расшифровала ее послание, и она, должно быть, заметила мое замешательство.
«Никому, — снова отстучала она. — Держись подальше от…»
— Ну? — внезапно произнесла мисс Моут, хлопая ладонью по нашему столу, чтобы привлечь наше внимание. — Как ваши успехи?
Я подпрыгнула от неожиданности. Ни одна из нас не слышала ее приближения.
Я сдернула наушники.
— Гремли телеграфировала мое имя: Ф-Л-А-В-И-Я, — ответила я. — Как это мило!
На миг я подумала, не процитировать ли мне из Гильберта и Салливана:
Но сдержалась.
Мисс Моут окинула нас взглядом и, не говоря больше ни слова, укатила.
— Моя очередь, — громко заявила я. — Дай-ка я попробую.
И мы поменялись ключом и наушниками.
«Где Коллингсвуд?» — медленно отстучала я, глядя в таблицу на карточке.
Гремли сняла наушники и надела их на меня. Неуклюжий способ ведения разговора, но уж какой есть.
«В лазарете, — сообщила она. — Сошла с ума».
Глава 16
Легкий дождик, начавшийся, когда мы вышли из домика, превратился в ливень. Пара ленивых дворников стирала потоки воды с лобового стекла, и внезапно похолодало. Короткие рукава не грели, и я обняла себя руками.
Гремли не стала садиться рядом со мной в автобусе. Напротив: она ушла в дальний конец и устроилась рядом с мисс Моут, оставив меня рядом с водителем делать вид, будто я восхищаюсь красотами пейзажа, состоявшего преимущественно из высоких вязов посреди заливаемых дождем полей, мелькающих озер и изредка встречающихся свалок, где ржавели груды некогда любимых автомобилей.
Мне снова вспомнилось выражение «сбитая с толку». Оно означало, главным образом, утрату границ, что и случилось со мной.
Выброшенная из отчего дома, сосланная в чужую страну и теперь лишенная даже невнятного бормотания одноклассниц, я была одна в целом мире, оставленная на милость малейшего дуновения ветерка.
Мне надо сфокусироваться на чем-то за пределами себя самой: восстановить научный взгляд на мир и успокоить свою душу.
Но с чего начать?
«Никому не доверяй», — сказали мне мисс Фолторн и Гремли, и если подумать рационально, то это относилось и к ним обоим.
На преподавательский состав академии я должна производить впечатление способной ученицы; для однокашниц я должна быть скучной невидимкой.
Есть только один способ достичь этого без особенных усилий.
— Потихоньку, потихоньку, — говорила Фицгиббон, помогая мне подняться по лестнице. Я изобразила дрожь в руках, передвигая ногу за ногой по ступенькам.
По приезде мне удалось убедительно изобразить тошноту и рвоту, чем я страшно гордилась. Мисс Моут настояла, чтобы я сообщила об этом медсестре, — на что я и рассчитывала. Еще парочка приступов тошноты на лестнице для подстраховки — и я выиграла, так сказать.
— Спасибо, сестра-хозяйка, — выдавила я.
— Не пытайся говорить, — ответила она. — Ты не пила грунтовую воду в лагере?
Я отрицательно покачала головой.
— Только молоко.
— Хорошо, — сказала она. — В таком случае у тебя есть по меньшей мере полшанса.
Это то, что Даффи именует иронией? Как она мне объяснила, ирония — это особая разновидность сарказма, когда в слово вкладывают прямо противоположное значение. Это искусство, в котором я еще не настолько преуспела, как следовало бы, хотя оно стоит наверху моего списка дел.
Но даже узнать ее — это уже большое достижение, и я возгордилась.
— Лазарет здесь, — сказала она и повела меня по узкому темному коридору, соединяющему переднюю часть дома с одним мрачным крылом.
Остановившись у выкрашенной в белый цвет двери, она позвенела ключами, как будто предупреждая кого-то, что мы сейчас войдем.
— Медсестра скоро придет? — поинтересовалась я.
— Медсестра стоит рядом с тобой, — ответила она. Заметив мою растерянность, она добавила: —
Я кивнула с таким видом, будто все поняла.
— Во времена твоей матери — ах, какие деньки это были! — у нас был полностью оборудованный амбулаторный пункт и разрешение на его использование. Теперь остались только корпия, йод и рыбий жир. Печально, но уж как есть. Война что-то сотворила с этим миром, и худшее еще ждет нас впереди.
Дверь неожиданно открылась, и она поманила меня внутрь.
Лазарет выходил на хоккейное поле и был бы довольно приятным местом, если бы не дождь. Потоки зеленоватой воды туманили стекла и придавали лазарету неуютный вид, словно он был залит фосфорным светом, и странно, но у меня возникло такое чувство дома, какого я не испытывала с момента приезда в академию.
Фицгиббон поднесла палец к губам и указала на занавеску, отделяющую дальнюю часть помещения. Я смогла разглядеть за ней ножки белой железной кровати.
— Коллингсвуд, — прошептала она. — Она плохо себя чувствует, бедняжка. Однако я не думаю, что она причинит тебе какие-нибудь неудобства. Она все время спит.
Разговаривая, Фицгиббон застилала другую кровать.
Из маленького стеклянного шкафчика между окнами она достала широкий хлопчатобумажный халат, который могла бы носить Венди в «Питере Пене».
— Надевай и ложись, — сказала она, — и я тебя осмотрю.
Словно фокусник, извлекающий кролика из шляпы, она откуда-то вытащила еще одну связку ключей, подошла к другому стеклянному шкафчику, стоящему в нише.
К ее возвращению я уже лежала, натянув простыню до подбородка.
— Сначала температура, — сказала она, и в ее руке появился термометр.
Я заметила, что градусник был той разновидности, которую изобрел в XVII веке в Падуе Санторио Санкториус, но довел до совершенства только в 1867 году сэр Томас Олбатт в Лидсе: любопытное устройство, работающее благодаря свойству ртути расширяться и поступать из круглого резервуара в тонкую стеклянную трубочку с нанесенной на нее шкалой.
— Открой рот, — скомандовала она. — Надо определить, есть ли у тебя жар.
Я молча кивнула, и она засунула эту штуку мне под язык. Я издала тихий стон и закатила глаза, изображая умоляющий взгляд.
Пока что дело шло точно по плану.
— Извини, — сказала она. — Я знаю, что это неприятно, но нам надо восемь минут, чтобы получить точные данные. Не шевелись… и не раскуси его. Я скоро вернусь.
Она пересекла комнату и зашла за занавеску, скрывавшую кровать Коллингсвуд. Мой острый слух подсказал мне, что она взбивает подушки и наливает воду из кувшина в стакан.
Я быстро вытащила градусник изо рта и начала сильно тереть его уголком простыни.