Алан Брэдли – Когда лопата у могильщика ржавеет (страница 23)

– Кое-кто поспорил, что я не смогу заслужить его, – добавила я, чтобы подсластить пилюлю.

– Что за значок? – поинтересовался Карл.

– Это вроде квеста, только в темноте. Нужно отправиться в место вроде замка или крепости и унести оттуда что-то уникальное, например флаг, табличку или туфлю директрисы. Это игра. Учит изобретательности и инициативе. Ты же знаешь, что такое изобретательность и инициатива, верно, Карл?

– Ну же, Карл, дай ей шанс, – сказал Ринзо. – Сегодня дежурит Смитти. Он впустит и выпустит ее, и никто не заметит. Пусть малышка заработает свой значок. Они много пережили, эти англичане. Что скажешь, Джип?

Джип сказал:

– Ну…

– Ну же, Джип. Ты же сам был бойскаутом. В Арканзасе?

– Недолго, – заметил Джип.

– И ты, наверное, зарабатывал поощрительные значки, – настаивал Карл.

– Парочку, – сказал Джип.

– За что?

– Сантехнические работы и орнитология, – сказал Джип.

– Значит, договорились, – сказал Карл. – Во сколько за тобой заехать?

– После того, как стемнеет, – ответила я. – Иначе не считается.

– Сурово, – заметил Ринзо.

– Полночь – идеально, – жизнерадостно сказала я, как будто эта мысль только что пришла мне в голову.

– Встретимся в ноль часов, зулус, – сказал Карл, выжимая сцепление. Головы всех троих резко повернулись назад и затем вперед. Удивительно, как они шеи не сломали.

«Пу-пу!» – прогудел клаксон, и они скрылись из вида.

Я осмотрелась, потом ухмыльнулась.

Это будет проще простого.

На самом деле, все прошло почти гладко. Я готовилась, предаваясь отдохновению в кровати. Я не могла представить, что меня ждет, поэтому я выбрала драматическое музыкальное сопровождение: мощный Концерт для фортепиано ля-минор Грига. Вытаскивая пластинки из-под кровати, я напевала мелодию о величественной и захватывающей панораме гор, ледников и вершин, которые нужно покорить. Под пальцами Клиффорда Керзона белые клавиши превращались в бивни моржа, а черные – в мрачные, но завораживающие скалы и валуны далеких перевалов и фьордов Норвегии.

Должно быть, я задремала, когда Клиффорд достиг высот гармонии, встретился с опасностью, но в конце концов триумфально спустился, как он всегда это делает. Я давно решила, что эту пьесу должны будут сыграть на моих похоронах, и чтобы за роялем сидела моя сестра Даффи и ей аккомпанировал Лондонский филармонический оркестр, который по такому случаю доставят в Букшоу спецпоездом, они будут играть на скрипках и трубить во всю мощь, и все будут проливать скупые слезы о бедной, милой, но мертвой Флавии. Это классическая музыка в ее лучшем исполнении.

Когда я проснулась, была половина одиннадцатого: самое время достать черный шерстяной кардиган и прочный непромокаемый макинтош. Рассматривая себя в треснувшем зеркале-псише[33], я осознала, что выгляжу как шахматный слон, но без дырки в голове. Митра! Так называется епископская шапка, и хотя я в курсе, что некоторые считают, что ее форма напоминает рыбу – символ христианства, мне всегда казалось, что это выглядит так, будто кто-то набросился на епископа сбоку с топором.

7

Я в шоке наблюдаю, как моя рука выводит эти слова на бумаге. Как будто мне кто-то диктует – или приказывает?

Зачем этой главе нужно дать название и отделить ее от остальных?

Я не имею ни малейшего понятия, но я точно знаю, что эта часть моего повествования настолько преисполнена глубины, мрака и напряжения, как ни одна другая.

Я одновременно словно уменьшилась и увеличилась. Я начинаю понимать, почему мозги других людей иногда протухают, как яйца, и они даже не замечают перемен. Сегодня ты Флавия де Люс, а завтра нет, и, возможно, ты, как пещерный человек, миллиарды лет будешь ждать эволюции, пока не узнаешь, кто ты есть.

Знаю, что я уже не та девочка, которой была когда-то, и не понимаю, кто я теперь. И если говорить начистоту, то даже не уверена, кем была. Я словно канатоходец, балансирующий на краю глубокой, но невидимой бездны.

Все это чертовски меня фрустрирует!

То ночное происшествие на американской базе в Литкоте сверкнуло, словно молния во мраке, осветив нечто невидимое и неожиданное, и я до сих пор не понимаю, это благословение или проклятие.

При воспоминании о тех событиях у меня бегут мурашки по коже и одновременно я испытываю необъяснимое чувство гордости и удовлетворения.

Но я попробую все рассказать по порядку.

Шел дождь, та разновидность холодного, мелкого, непрекращающегося дождя, перемежающегося вспышками молний, которая столетиями вытачивала из британцев то, кем мы стали: отважных и дерзких людей, дрожащих в мокрых ботинках.

Как было договорено, Карл заехал за мной в Букшоу в полночь и отвез в Литкот, практически не разговаривая по дороге. Я задумалась, может, он уже пожалел о своем решении? Что бы ни было причиной, он выглядел подавленным, сидя за рулем джипа, подпрыгивавшего на грязной дороге между изгородями, и только время от времени оглядывался, проверяя, на месте ли я, и как будто каждый раз разочаровываясь фактом моего присутствия. Он был словно не со мной.

На военно-воздушной базе Карл провез меня через охрану, откуда нам помахала фонариком безмолвная фигура в черном плаще, видимо, их приятель Смитти или другой пособник, потом высадил меня в тени ближайшего здания, которое я приняла за ангар.

Чересчур легко.

Часто ли «легко» предшествует катастрофе? Теперь я склонна думать, что да, пусть это и попахивает суевериями.

– Помни, – сказал Карл, – мы тебя не знаем. Ты сама по себе.

И когда я выгрузилась из машины на мокрый асфальт, он добавил:

– И не бери деревянных пятаков[34].

Потом его джип внезапно зарычал и скрылся в темноте.

Не знаю, как долго я стояла во мраке, прижимаясь к стене нависающего ангара, боясь пошевелиться и боясь оставаться на месте. После того, что показалось мне вечностью, я услышала шорох мокрых шин по асфальту.

Это возвращается Карл или он бросил меня? Или его обнаружили и ему пришлось бежать? Или это караульный, человек в темном плаще, которого я приняла за Смитти?

Но что, если это кто-то другой? Другой караульный?

Я заставила себя закрыть глаза. Если кто-то заметит белки моих глаз, то получу пулю в голову. Насколько помню, караульных выбирают за меткость, а не доброту.

Сильнее вжавшись в стену и надеясь слиться с ней, я взмолилась неведомо кому, чтобы меня не выдала внезапная вспышка молнии.

Я задержала дыхание.

Звук шагов внезапно остановился, потом приблизился и снова замер.

Я не осмеливалась открыть глаза.

– Кто здесь? – послышался извечный вопрос. В голосе был заметен американский акцент.

Что мне оставалось? Сказать: «Это я» – жалко и недостаточно.

– Друг, – ответила я почти инстинктивно и открыла глаза. Меня сразу же ослепил луч настолько мощного фонаря, как будто его заправили дистиллированным солнечным светом.

Я подняла руки, защищаясь от яркой вспышки. Думала взмолиться о пощаде, но луч медленно двинулся от моих глаз к мокрому, испачканному плащу.

Должно быть, в своем мешковатом наряде не по размеру, висевшем на плечах, словно грозовое облако, я представляла то еще зрелище. Запах синтетической резины вызывал удушье, а под импровизированной палаткой из подмышек стекал неприятный холодный пот.

Мне в голову пришла фраза «Тайный агент», и в параллельном мире я была уже мертва.

– Приблизиться для опознания, – скомандовал часовой, и я сделала маленький шаг вперед.

Я знаю, что следующим шагом будет установление личности, и чуть не сказала, что я друг Карла и Ринзо, но поняла, что этим самым надену петлю не только на свою шею, но и на их.

– Меня зовут Флавия де Люс, – произнесла я медленно и очень четко. – Живу в Букшоу в Бишоп-Лейси, я дочь полковника Хэвиленда де Люса.

Воцарилось долгое молчание, и свет фонаря снова вернулся к моему лицу.

– Пожалуйста, – попросила я, – свет режет мне глаза.

Луч еще секунду задержался на моем лице и скользнул на землю.

– Спасибо, – прошептала я. До сих пор мне не удалось увидеть лицо караульного.

– Зачем ты здесь? – спросил он.

Нет смысла ходить вокруг да около. Честность – все, что у меня есть.