Акстиния А – Как я спасала банк Медичи, варила кофе без цикория и влюбилась в интроверта (страница 2)
— Синьор Медичи, — басит Орсини, брызгая слюной на мои безупречные чернильницы. — Это возмутительно! Мой племянник, легат Святого Престола, лежит в ваших покоях и на все мои вопросы о пошлинах на шерсть цитирует «Энеиду»! Это издевательство? Это политический протест?
Я сохраняю лицо, идеально отработанное годами тренировок перед зеркалом. Лицо безжалостного «кондотьера финансов». Ни один мускул не дрогнет. Внутри у меня все сжимается от паники. Если контракт на квасцы сорвется, акции Банка упадут на четырнадцать процентов к закрытию торгов на Понте-Веккьо. Старые гвельфы из наблюдательного совета тут же инициируют вотум недоверия. Мой дядя Джакопо только и ждет повода, чтобы перехватить контроль.
— Ваше Высокопреосвященство, — мой голос холоден, как мрамор в январе. — Во Флоренции мы ценим искусство во всех его проявлениях. Возможно, молодой человек просто глубоко проникся местной культурой.
Кардинал багровеет. Его лицо напоминает спелый помидор, который вот-вот лопнет от возмущения. — Культурой?! Он на вопрос о налогах отвечает: «Гнев, о богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына»! Это что, культурный ответ?!
Двери с грохотом распахиваются.
В зал влетает Лукреция Донати. Она выглядит так, будто только что вырвалась из алхимического ада: волосы собраны в небрежный пучок, из которого торчат две медные спицы (наверное, для отвода статического электричества), на кожаном фартуке подозрительные желтые пятна, а в руках она несет дымящийся медный чайник и серебряный кубок.
— Простите за опоздание, господа! — голос у нее звонкий и абсолютно не уважающий иерархию. — Но процесс катализации нельзя было прерывать, иначе мы бы получили не антидот, а взрывоопасный эфир!
Кардинал Орсини открывает рот, но Люче уже ставит чайник на стол, прямо поверх моих предварительных расчетов по маржинальности текстиля, и поворачивается к кардиналу.
— Ваше Высокопреосвященство, с уважением к вашей митре, но вы не отличите нитрат серебра от поваренной соли, даже если я намажу им ваш хлеб. Ваш племянник стал жертвой хостайл-тейковера… то есть, конкурентной атаки с применением нейротоксинов.
Орсини смотрит на нее так, будто она только что заявила, что Земля плоская, а Папа Римский — инопланетянин. — Хостайл… чего? Что это за ересь?!
Люче даже не моргает. Она наливает из чайника густую, пахнущую мятой и чем-то горьким жидкость в кубок. — Это ингибитор рецепторов. Пить по глотку каждые полчаса. Через два часа он перестанет рифмовать и вспомнит, что такое дебет с кредитом.
Я смотрю на нее. На ее сосредоточенное лицо, на то, как она лихо убирает прядь волос со лба тыльной стороной ладони, чтобы не испачкать перчатку. Внутри у меня происходит что-то странное. Это не просто профессиональное восхищение. Это… восторг. Она только что заткнула одного из самых влиятельных клириков Италии, используя термины, которых он не понимает, и спасла мою квартальную прибыль.
— Синьора Донати, — произношу я, стараясь, чтобы мой голос звучал властно, а не так, будто я сейчас начну аплодировать. — Вы уверены в эффективности этого… раствора?
Она поворачивается ко мне. Ее глаза цвета темного янтаря сужаются. — Синьор Медичи, если бы я не была уверена, я бы не тратила на его синтез три унции толченого жемчуга. Счет будет отправлен в ваш бухгалтерский отдел. И да, проблема с гекзаметром будет решена до вечерней мессы. Но в следующий раз, когда вы будете заказывать ужины для VIP-гостей, нанимайте дегустаторов, а не полагайтесь на удачу.
Она разворачивается и уходит, оставив после себя аромат бергамота, серы и абсолютного триумфа.
Кардинал Орсини смотрит на кубок, потом на меня. — Она… она всегда такая?
— Только когда спасает вашу карьеру, Ваше Высокопреосвященство, — сухо отвечаю я, закрывая бухгалтерскую книгу. — А теперь, если вы позволите, мне нужно пойти и убедиться, что мой отдел закупок не платит за жемчуг слишком много.
Я выхожу из зала, а сердце предательски колотится где-то в районе горла. Кажется, мне срочно нужно повысить ей гонорар. И, возможно, купить ей новую партию лабораторного стекла.
ГЛАВА 3. Инвестиционный бюллетень с высоты птичьего полета
Высоко над Флоренцией воздух совсем другой. Здесь, на колокольне Джотто, он пахнет не гниющими овощами с рынка и не навозом мулов, а озоном, птичьим пометом и безграничными возможностями для пиара.
Я, Беатриче Альбицци, стою на узком карнизе, придерживая развевающиеся юбки, и чувствую себя богиней мести. Или, по крайней мере, флорентийским Робин Гудом, только вместо стрел у меня печатный станок, а вместо золота — компромат.
Внизу раскинулась Флоренция — красные черепичные крыши, узкие улочки, где снуют люди, и величественный купол Брунеллески, возвышающийся над всем этим хаосом, как символ человеческого гения и безумия одновременно.
— Синьора Беатриче, — ноет Пьетро, старый звонарь, пряча в кармане рясы увесистый кошель с флоринами. — Если Синьория узнает, что это я разбросал эти… эти еретические бумажки, меня же на костре сожгут! Или того хуже — запретят пить вино!
Я закатываю глаза и покровительственно хлопаю его по плечу. — Пьетро, дорогой, включи мозг. Это не ересь. Это
Пьетро смотрит на меня с таким выражением лица, будто я только что предложила ему прыгнуть с колокольни, чтобы доказать, что люди могут летать. — Прозрачность рынка? Синьора, я звонарь, а не экономист! Я знаю только колокола и вино!
В моих руках — увесистая пачка листовок, напечатанных подпольно в подвале у моего кузена (он должен мне услугу за то, что я не рассказала его жене о его интрижке с прачкой). Крупный готический шрифт гласит: «ПАЦЦИ ХОЧЕТ ОДЕТЬ ФЛОРЕНЦИЮ В РВАНЫЕ ЛОХМОТЬЯ! БОЙКОТ ШЕРСТЯНОГО КАРТЕЛЯ!»
— Давай, Пьетро, — подбадриваю я его, сунув в руку еще одну монету. — Когда пробьет полдень, и на площади соберется максимум народу, ты делаешь вид, что у тебя заело веревку от колокола, открываешь люк и… вуаля! Информационная бомба замедленного действия.
Пьетро крестится и начинает складывать листовки в холщовый мешок. — Вы же понимаете, что если меня поймают, я скажу, что вы меня заколдовали?
— Пьетро, дорогой, — смеюсь я, — если бы я умела колдовать, я бы наколдовала себе мужа-миллионера, а не стояла бы здесь с тобой, вдыхая аромат голубиного помета.
Я смотрю вниз, на площадь Синьории. Где-то там, в своих дворцах, сидят напыщенные патриции из семьи Пацци и думают, что они короли этого города. Они думают, что их связи с Римом и толстые кошельки делают их неуязвимыми. Ха! Они недооценивают силу вирального маркетинга. К вечеру каждый трактир, каждая прачка и каждый уличный мальчишка будет знать, что Пацци — это монополисты-кровопийцы.
О, я просто обожаю этот город. Здесь интриги плетутся быстрее, чем паутину плетет осенний паук. Моя лучшая подруга Люче спасает банкиров от ядов, Энцо Медичи строит из себя ледяного тирана (хотя я видела, как он однажды плакал над сломанным крылом голубя, но это наш маленький секрет), а я… я управляю повесткой дня.
Колокол начинает гудеть, готовясь к полуденному звону. — Пора, Пьетро! Швыряй!
Пьетро с кряхтением открывает люк и опрокидывает мешок. Сотни белых листков взмывают в воздух, подхваченные тосканским ветром, и кружат над площадью Синьории, как стая голодных чаек. Внизу уже слышны первые крики, кто-то тянется за бумажкой, кто-то начинает читать вслух.
— Смотрите! Пацци скупает шерсть! — Монополисты проклятые! — Бойкот! Бойкот!
Я вдыхаю полной грудью. Боже, как же хорошо быть главным инфлюенсером Ренессанса.
— Синьора Беатриче, — шепчет Пьетро, глядя вниз с ужасом и восхищением. — Вы… вы ведь не ведьма, правда?
Я подмигиваю ему. — Пьетро, дорогой, в этом городе ведьмы — это те, кто не умеет считать флорины. А я умею. Так что нет, не ведьма. Просто очень хорошая маркетолог.
И с этими словами я спускаюсь по винтовой лестнице, оставляя Пьетро размышлять о природе современной пропаганды и о том, стоит ли ему просить прибавку к жалованью.
ГЛАВА 4. «Канта-релла-лайт» и кризис импортозамещения
Вернувшись в лабораторию, я первым делом вылила содержимое серебряного тазика в специальную утилизационную яму (ее выкопали еще во времена Черной Смерти, так что земля там и так мертва), а затем принялась за главное — за бокал с вином, из которого пили на том самом злосчастном ужине.
Томмазо, мой гениальный, но вечно перепуганный подмастерье, раздобыл его с риском для жизни, подкупив дворецкого бутылкой выдержанного кьянти.
Я капаю рубиновую жидкость на слой измельченного мела, пропитанного экстрактом лакмусового лишайника. Жду. Капля медленно расползается, образуя концентрические круги. Синий. Зеленый. И, о боги, ядовито-оранжевый с вкраплениями черного.
— Макиавелли, ты видишь это? — шепчу я, не отрываясь от лупы. Кот, сидящий на стопке инквизиционных протоколов, лениво открывает один желтый глаз. — Это не классическая «Канта-релла». Это ее дешевый, масс-маркет аналог. «Канта-релла-лайт», если угодно.
Настоящая «Канта-релла», фирменный рецепт семьи Борджиа, — это элитный продукт. Там тебе и шпанская мушка, и мышьяк, очищенный через дистилляцию с медным купоросом, и экстракт аконита, собранный в полнолуние. Это дорогое, статусное отравление. От него умирают красиво, с легкой улыбкой и ароматом фиалок изо рта.