Аксинья Цареградова – Обречëнная быть (страница 3)

Она забралась на свою верхнюю полку и стала смотреть на деревья, поля, станции… Глаза начали закрываться, сердце стучать медленнее. Вера начала успокаиваться. Завтра она начнёт совсем другую жизнь. Жизнь без слёз. Это она себе пообещала.

Глава Г

Поезд приближался к городку, в котором последний раз Вера была в детстве. Как всё изменилось! Появились новостройки и супермаркеты вдоль железнодорожных путей, когда раньше здесь были поля и леса. “Ничего себе они здесь цивилизацию устроили.” – подумала Вера, глядя в окно.

В поезде началась обычная суета – люди стали собираться: было слышно, как падали какие-то мелкие предметы, как с грохотом снимали чемоданы с верхних полок, как какая-то женщина сказала: “да куда ты кладёшь, мне дай.”

У Веры уже всё было собрано. Она отрешённо, не замечая никого и ничего вокруг себя, смотрела в окно. Поезд замедлял ход. Вот уже показалась платформа. “Прощай моя прошлая жизнь.” – промелькнуло у Веры в голове.

Она встала, взяла ручку чемодана и двинулась к выходу из вагона. Вера хотела выйти первой. Но народ уже собрался, и она встала за каким-то суетящимся молодым человеком.

Вокзал, по своему обыкновению, был пропитан ароматом горячих пирожков, сдобных булочек, пышек, как называют пончики в Петербурге, недорогим кофе, а также суетой, криками, смехом. Вера пошла перекусить в тихое место, которое находилось недалеко от вокзала.

Дальнейший путь её подразумевал использование электропоезда.

Находясь в нём, Вера почувствовала, как лучи солнца сквозь окно греют лицо и плечи. Людей в вагоне было немного. Вера предалась воспоминаниям. Воспоминаниям о Егоре. Вспомнила, как он позволял ей всякие милые нежности, такие, как поцелуи в глаза. Как она позволяла себе такие нежные милости, как пощекотать своими длинными ресницами его щёки. От тёплых лучей солнца и приятных воспоминаний ей стало очень хорошо и она улыбнулась. Через секунду она сжала губы, чтобы не показаться пассажирам чокнутой, но потом снова улыбнулась.

Странные мы всё-таки существа, – люди. Когда едем куда-то одни или находимся где-то одни, среди совершенно незнакомых лиц, мы боимся показаться смешными, глупыми, ненормальными. Если мы счастливы, зачем же пытаться заглушить это состояние? Почему? Может лучше показаться ненормальным, но зато счастливым? Что плохого в том, что ты улыбаешься или даже смеёшься? Плакать на людях, орать, что, кстати, оказывается, легче, и, происходит чаще, – это, согласитесь, некрасиво. А улыбаться? Разве плохо? Улыбнитесь, читатель.

Вера оказалась во власти своих воспоминаний. Как приятно было думать о Егоре. Как удобно было с ним помолчать, как горячо можно было с ним поспорить. Как хорошо было в его объятиях. Вдруг Вера передёрнулась. “Зачем уехала, дура?” – обратилась она сама к себе, озлобившись. Действительно, зачем? Быть может затем, чтобы на закате своей жизни принести обществу пользы вдвое больше, чем за все свои двадцать три года.

Когда случается горе или беда с тобой, то злоба, жажда мести и боль от несправедливости берут вверх – так устроен человек. Но стоит приложить усилия, чтобы любовь, всепрощение, понимание и осознание преодолели вкупе всю ту ярость и боль, как откроется совсем другой мир и его краски станут намного ярче. Много усилий. Но это того стоит. Стоит наконец понять, что жалеть себя, мстить за себя, да и вообще жить для себя – это игра в одни ворота, в которой невозможно победить, наверное также, как и проиграть, поэтому и смысла в в это игре нет, поэтому стоит жить больше для других. Жаль, только мы редко и только в крайних случаях это понимаем. И продолжаем жить для себя.

Глава Е

Перед глазами Веры за стеклом электропоезда промелькнуло название станции “Изюминское”. “Пора выходить.” – подумала Вера. Она встала, взяла чемодан и вышла в тамбур. Поезд остановился, с шумом открылись двери, и свежий прохладный вечерний воздух ворвался, растрепав волосы Веры. Это был какой-то новый, другой, не такой, как в Петербурге воздух. Она сошла на платформу. Метрах в десяти от себя Вера увидела тех дорогих и близких, которые обещались её встретить. Сколько же она не виделась с ними? Лет пять или может быть семь? Когда они приезжали в Петербург к ним? Да, давно она их не видела. Вдруг одна из трёх встречающих увидела Веру и метнулась с улыбкой к ней. Это была двоюродная бабушка. Её седые волосы трепались по ветру, также как и её лёгкая накидка. Она подбежала к Вере так быстро, как могла. “Господи, ба, дорогая!” – слёзы брызнули из глаз Веры.

Как крепко её обнимала эта маленькая и худощавая старушка. Вера взглянула ей в лицо – как же оно состарилось, сколько морщин, брови стали совсем седые, нос обвис, но глаза – это были всё те полные огня небесно-голубые глаза, заряжающие всё вокруг добротою и любовью. Кожа состарилась, руки ссохлись, но глаза – глаза ещё были полны жизни.

– Ох, ба! – выронила сквозь слёзы Вера и перевела взгляд на подошедших встречающих – двоюродную тётю со своей шестнадцатилетней дочерью, являющейся, соответственно, внучкой бабушки.

– Дорогая наша, наконец-то кто-то из вас приехал в наш Богом забытый край.

Вера улыбнулась. Ей не пришлось натягивать улыбку, чего она опасалась.

– Да не такой уж и забытый! У вас столько всего понастроили.

– Это верно. – резонно заметила тётя.

Она обняла Веру как-то сдержанно, даже холодно. Она мало изменилась, но видно было, что глаза у неё какие-то грустные.

– Машенька! – Вера начала обнимать самую молодую представительницу этого рода. – Как ты выросла! – посмотрев на неё с восхищением сказала она. – Как похорошела. Ты просто расцвела, дорогая!

– Спасибо, Вера! – ответила Маша, и незаметно для бабушки и мамы, кокетливо чмокнула Веру прямо в губы. Вера смутилась: “Где она набралась этого пафоса?”.

Глава Ё

Посёлок, куда прибыла наша героиня, был разделён на две части, как, собственно, здесь их и называли: городскую и сельскую.

Первая её часть представляла собой малоэтажные дома, построенные в пятидесятых и шестидесятых годах прошлого столетия, местами уже облезлые и демонстрирующие свои внутренние составляющие. Гуляя меж этими домами, можно было обнаружить пару-тройку магазинов одежды и обуви, несколько сетевых продуктовых, а в основном маленькие тесные гастрономчики, бизнес-центр, расположившийся в недавно отстроенном доме, несколько новостроек, небольшой рынок и маленькую разрушенную часовню, сквозь сохранившиеся стены которой попадали лучи солнца и освещали городскую часть посёлка.

Дачная или сельская часть от городской разделяло поле. Поле же имело несколько тропинок, ведущих из одной части в другую, но жители, разумеется, чаще всего предпочитали узкий, деревянный, длиною в метров тридцать мост, перекинутый через поле. За полем находился весьма редкий лес, сквозь который можно было увидать расположившееся за ним дачные участки. Деревянные обветшавшие домики сменялись коттеджами, но старых домиков с огородами было намного больше чем коттеджей с аккуратно отстриженной травкой.

Из одной части в другую можно было добраться за двадцать минут. Представляете себе, петербуржец или любой другой житель большого города, вам до дачного участка двадцать минут добираться пешком?

Была, разумеется, и объездная вокруг поля, дорога.

Дом вышеупомянутого нами семейства, состоящего только из представительниц женского пола, был очень симпатичным, уютным и довольно таки большим. Он был отделан сайдингом салатного цвета, имел множество окон, и даже, одно витражное цветное с острым углом на чердаке, спроектированное некогда главой этого семейства, т.е. двоюродным дедом Веры. На первом этаже располагались кухня, гостиная или как здесь её называли комнатой общего отдыха, гардеробная, туалет и душевая комната, второй этаж имел три спальни, на каждую жительницу дома, соответственно. Выглядит всё вполне шикарно, но это не совсем так. На кухне был старый, советский холодильник, работающий бесперебойно, такая же плита, правда, порою выкидывающая фокусы, в комнате общего отдыха стоял телевизор девяностых годов, такой пузатый, а вернее…, но привлекательность этой комнаты заключалась в двух старых, но сделанных из добротного дерева книжных шкафах, где на всех полках плотно прижавшись другу к другу стояли книги. В этой же комнате находился бордовый диван, тоже отдающий стариной, но очень мягкий и удобный. Подле него несколько лет назад был положен ковёр, висевший долгое время на стене. У стены стоял небольшой стол и пару стульев для вечернего чаепития, которое, к сожалению, случалось всё реже. Почему к сожалению? А потому что весьма интересные и откровенные семейные разговоры случались за этим чаепитием. В каждой комнате было уютно и тепло. Глава семейства, о которой мы уже упомянули и который уже почил, продумал постройку дома до мельчайших деталей – каждая комната, кроме кухни, днём была залита солнцем и согревала в холодные дни. Уют поддерживали замечательные пастельных тонов, тоже ещё советских времён занавески. В гардеробной в основном висели вещи Маши, юной модницы. Было, правда, много пуховых бабушкиных платков, присылаемых на каждый новый год оренбургской родственницей. Эту родственницу, что говорится, хлебом не корми, а всё дай повязать: она и днём и ночью и вместо обеда создавала эти согревающие красивые русские вещи.