Аксель Мунте – Легенда о Сан-Микеле (страница 20)
Чтобы вылечить желтуху, которой лапландцы часто болеют весной, надо сварить в молоке с солью десять вшей и выпить натощак. Собачьи укусы быстро заживают, если рану потереть кровью этой же собаки. Больное место достаточно потереть шерстью ягненка – и боль тотчас пройдет, потому что Иисус Христос часто говорил о ягнятах. Перед смертью человека предупреждают: прилетает ворон и садится на шест чума. Тогда не надо громко говорить, чтобы не отпугнуть смерть, иначе умирающий будет обречен неделю жить между двумя мирами. Если в твоих ноздрях останется запах покойника, то ты сам можешь умереть.
Я спросил Тури, не живет ли кто-нибудь из целителей поблизости, – я очень хотел бы с ним переговорить.
Нет. Ближайший из них, старый лапландец Мирко, живет по ту сторону горы – он такой старый, что Тури помнит его еще с тех пор, когда был мальчиком. Он удивительный целитель, весьма любимый ульдрами. Все звери приближаются к нему без боязни, и ни один не сделает ему ничего плохого, потому что звери сразу узнают того, кому покровительствуют ульдры. Он может снять боль прикосновением руки. Целителя всегда можно узнать по форме руки. Если посадить на его ладонь подстреленную птицу, она будет сидеть совсем спокойно, так как тотчас узнает в нем целителя.
Я протянул свою руку Тури, который и не подозревал, что я врач. Он молча и внимательно ее осмотрел, бережно загнул один палец за другим, измерил промежуток между большим и указательным пальцами и что-то сказал жене, которая, в свою очередь, взяла мою руку в свою крошечную коричневую птичью лапку. Я заметил тревогу в ее маленьких миндалевидных глазах.
– Говорила ли тебе мать, что ты родился в сорочке? Почему она не давала тебе грудь? Кто давал тебе грудь? На каком языке говорила твоя кормилица? Подмешивала она тебе в молоко кровь ворона? Вешала она тебе на шею волчий коготь? Давала она тебе потрогать череп мертвеца, когда ты был ребенком? Видел ли ты когда-нибудь ульдру? Слышал ли ты когда-нибудь далеко в лесу колокольчики их белых оленей?
– Он целитель, – сказала жена Тури, тревожно глядя мне в лицо.
– Ему покровительствуют ульдры, – повторили все с испугом. Я сам почти испугался и отдернул руку.
Потом Тури сказал, что пора ложиться спать: день был длинным, а мне уходить на рассвете. Мы улеглись вокруг тлеющего костра, и вскоре в дымном чуме наступила тишина. Я ничего не видел, кроме Полярной звезды, которая смотрела на меня через дымоход. Во сне я чувствовал теплую тяжесть собаки на груди и ее холодный нос на руке.
На рассвете мы все были уже на ногах. Жители стойбища сошлись проводить меня. Я раздал новым друзьям скромные, но ценные для них подарки – табак и сласти, и они пожелали мне счастливого пути. Если все пройдет благополучно, то на следующий день я буду в Форстугане, ближайшем селении среди диких болот, водопадов, озер и лесов – родины бездомных лапландцев. Ристин, шестнадцатилетняя внучка Тури, будет мне проводницей. Она знает несколько слов по-шведски и уже бывала в Форстугане, откуда ей предстояло идти дальше, до ближайшего приходского села, где она училась в лапландской школе.
Ристин шла передо мной в длинной белой куртке из оленьей шкуры и красной шерстяной шапке. Талию ее охватывал широкий кожаный кушак, расшитый синими и желтыми нитками и украшенный пряжками и пластинками из чистого серебра. На поясе висели нож, кисет и кружка, а за пояс она засунула небольшой топорик. На ней были гетры из мягкой оленьей кожи, прикрепленные к широким кожаным штанам. Ее маленькие ноги были обуты в изящные сапожки из оленьей кожи, искусно расшитые синими нитками. На спине она несла
У подножья горы мы вышли к широкому ручью. Я не успел еще задуматься над тем, что мы будем делать, как Ристин была уже по пояс в воде, и мне оставалось только спуститься вслед за ней в ледяную воду. Впрочем, я согрелся, когда мы с неимоверной быстротой начали взбираться на крутой склон.
Ристин почти все время молчала, что было к лучшему, так как я понимал ее лишь с огромным трудом: по-шведски она объяснялась так же скверно, как я по-лапландски. Затем мы расположились на мягком мху и прекрасно пообедали ржаными сухарями, свежим маслом, сыром и копченым оленьим языком, запивая все это восхитительной водой из горного родника.
Мы закурили трубки и еще раз попытались понять друг друга.
– Как называется эта птица? – спросил я.
– Лахоль, – улыбнулась Ристин, сразу узнавшая мелодичное посвистывание ржанки, которая разделяет одиночество лапландцев и которую они так любят.
Из ивового куста донеслась чудесная песня синегрудой коноплянки.
– Яйло! Яйло! – засмеялась Ристин.
Лапландцы говорят, что у коноплянки в горле колокольчик и что она знает сто песен. Высоко над нами, ввинченный в синее небо, висел черный крест. Это был королевский орел: паря на неподвижных крыльях, он окидывал взором свои пустынные владения.
С горного озера донесся тоскливый крик нырка.
– Ро-ро-райк, – точно повторила Ристин.
Она объяснила, что этот крик предвещает хорошую погоду. Когда нырок говорит «вар-люк, вар-люк-люк-люк» – это значит, что снова будет дождь, снова, снова дождь, сообщила Ристин.
Я лежал, растянувшись на мягком мху, курил трубку и наблюдал, как она заботливо перекладывает вещи в лаукосе: синий шерстяной платок, запасную пару оленьих сапожков, пару прекрасно вышитых красных рукавичек для выхода в церковь и Библию. Снова меня поразила благородная форма ее маленьких рук, свойственная всем лапландцам. Я спросил, что хранится в коробочке из березового корня. Так как я ничего не понял из ее долгого объяснения на смешанном шведско-финско-лапландском наречии, то встал и открыл коробочку. Там лежала горсть обыкновенной земли. Для чего она ей нужна?
Снова Ристин попыталась ответить мне, и снова я ничего не понял. Она нетерпеливо покачала головой, несомненно, считая, что я очень глуп. Вдруг она растянулась на мху и некоторое время лежала неподвижно с закрытыми глазами. Потом поднялась, наскребла подо мхом пригоршню земли и с совершенно серьезным выражением лица протянула ее мне. Тогда я понял, что было в коробочке из березового корня. Это была земля с могилы лапландца, погребенного прошлой зимой в лесной глуши. Ристин несла ее священнику, чтобы он прочитал над ней заупокойную молитву и рассыпал по кладбищу.
Мы вскинули на спину рюкзаки и пошли дальше. По мере того как мы спускались по склону, ландшафт менялся все больше. Сначала мы шли по нескончаемой тундре, заросшей осокой и морошкой, ярко-желтые ягоды которой мы на ходу срывали и ели. Потом одинокие карликовые березки сменились рощицами серебристой березы, осин и ольхи, зарослями ивняка, дикой вишни и смородины. Вскоре мы вошли в дремучий еловый лес, а через два часа уже шагали по глубокому ущелью между отвесными, заросшими мхом утесами. Небо над нами было еще светлым от лучей заходящего солнца, но в ущелье стало уже совсем темно. Ристин тревожно оглядывалась по сторонам: конечно, ей хотелось выбраться из леса до наступления ночи.
Вдруг она остановилась как вкопанная. Я услышал треск веток и увидел шагах в пятидесяти от себя что-то темное и громадное.
– Беги, – прошептала Ристин, побелев, и ее маленькая рука схватилась за топор.
Я охотно побежал бы. Однако ногу свела судорога, и я был не в состоянии сделать ни шагу. Теперь я хорошо его рассмотрел. Он был по колено скрыт зарослями черники, и из его громадной пасти торчал кустик, усыпанный его любимыми ягодами, – мы, несомненно, оторвали его от ужина. Он был на редкость велик и, судя по облезлой шкуре, очень стар. Конечно, это был тот самый медведь, о котором мне рассказывал Тури.
– Беги, – в свою очередь шепнул я Ристин, намереваясь рыцарски прикрыть ее отступление. Впрочем, героизм мой стоил немного, так как я все равно не мог сдвинуться с места. Ристин не побежала. И ради сцены, которая последовала затем, стоило приехать из Парижа в Лапландию. Вы можете не поверить тому, что я расскажу дальше, – мне все равно. Ристин, держа руку на топоре, приблизилась к медведю. Другой рукой она приподняла рубаху и показала медведю свои широкие кожаные штаны – такие носят все лапландские женщины.
Медведь выпустил изо рта веточку черники, несколько раз громко фыркнул и скрылся в еловой чаще.
– Черника ему больше по вкусу, чем я, – сказала Ристин, когда мы пошли дальше как можно быстрее.
Ристин рассказала, что весной, когда мать забрала ее из школы, они здесь в ущелье встретили этого же старого медведя, и он убежал, как только мать показала ему, что она женщина.
Вскоре ущелье осталось позади, и мы зашагали через сумрачный лес по бархатистому ковру серебристо-серого мха, поросшего линнеей и грушанкой. День угасал, но его сменил не мрак, а чудесный полусвет летних северных ночей. Каким образом Ристин находила дорогу в девственной чаще, остается загадкой для моего тупого мозга.