Аксель Мунте – Легенда о Сан-Микеле (страница 15)

– Я обращалась ко многим парижским врачам, и ни один из них не осмеливался говорить со мной о дисциплине.

– Вот потому-то вы и обращались ко многим докторам.

– А знаете, что он сказал моей свекрови? – продолжала баронесса. – Он сказал сердитым голосом, что если она не будет его слушаться, он уйдет и не вернется, даже если она заболеет колитом. Я сама слышала из гостиной и когда вбежала в комнату, то подумала, что маркизу хватит удар. Вы знаете, что я рекомендую вас всем друзьям, но не обижайтесь, если я скажу, что вы слишком неотесанны для нашего латинского характера. Я не раз слышала от ваших пациентов, что вы с ними грубы. Мы не привыкли, чтобы с нами обращались как со школьницами.

– Но почему же вы не попробуете быть немного любезнее? – со смехом сказала графиня, которой страшно нравился этот шутливый разговор.

– Я попробую.

– Расскажите нам что-нибудь, – попросила баронесса, когда после ужина мы перешли в гостиную. – Вы, врачи, видите столько необычных людей и оказываетесь свидетелями стольких удивительных обстоятельств. Вы знаете жизнь лучше, чем кто бы то ни было. И вы, доктор, наверное, могли бы рассказать нам очень много, если бы только захотели.

– Может быть вы и правы, но нам не полагается рассказывать о наших пациентах, а что до жизни, то, боюсь, я слишком молод, чтобы знать о ней много.

– Но расскажите, по крайней мере, то, что знаете, – настаивала баронесса.

– Я знаю, что жизнь прекрасна, но знаю также, что мы часто портим ее и превращаем в фарс или в душераздирающую трагедию, или в то и в другое вместе, так что в конце концов неизвестно, что надо делать – плакать или смеяться. Плакать легче, но смеяться много лучше – только не очень громко!

– Расскажите нам что-нибудь о зверях, – попросила графиня, чтобы помочь мне. – Говорят, на вашей родине много медведей, так расскажите о них.

Далеко на севере, в старом помещичьем доме на опушке леса, жила некая дама. У нее был ручной медведь, которого она очень любила. Его нашли в лесу полумертвым от голода, когда он был еще медвежонком, таким маленьким и беспомощным, что помещица и ее старая кухарка кормили его из бутылочки. С тех пор прошло несколько лет, и медведь стал таким большим и сильным, что мог бы, если бы захотел, одним ударом убить корову и унести ее, ухватив двумя лапами. Но такого желания у него никогда не появлялось: это был очень милый медведь, которому и в голову не приходило причинить кому-либо вред – человеку или животному.

Обычно он сидел перед своей будкой и приветливо поглядывал маленькими умными глазками на пасущийся вблизи скот. Три лохматые горные лошадки хорошо знали его и ничуть не пугались, когда он заходил в конюшню вместе с хозяйкой. Дети катались верхом на его спине и не раз засыпали в будке между его лапами. Три лайки очень любили играть с ним: они дергали его за уши или за короткий хвост и всячески изводили, но он совсем не обижался. Он никогда в жизни не пробовал мяса и ел ту же пищу, что и собаки, – часто даже из одной миски: хлеб, овсянку, картофель, капусту и репу. У него был прекрасный аппетит, его приятельница-кухарка следила, чтобы он всегда был сыт.

Медведи предпочитают вегетарианскую еду и больше всего любят фрукты. Осенью он сидел в саду и с вожделением смотрел на зреющие яблоки. В юные годы он иногда не мог противостоять искушению и залезал на дерево, чтобы полакомиться яблоками. Медведи кажутся неуклюжими и медлительными, но на яблоне медведь не уступит в ловкости ни одному мальчишке. Мало-помалу он понял, что это запрещено, однако его маленькие глазки не пропускали ни одного паданца. Случались кое-какие неприятности и с ульями. В наказание он два дня просидел на цепи с кровоточащим носом и больше никогда на них не покушался. Вообще же на цепь его сажали только ночью – и правильно, так как медведи, подобно собакам, озлобляются, если их долго держать на цепи, да и не удивительно.

Кроме того, его сажали на цепь, когда хозяйка уходила в гости к замужней сестре, которая жила по другую сторону горного озера, на расстоянии доброго часа ходьбы лесом. Помещица опасалась, что прогулка по полному соблазнов лесу может оказать на него дурное влияние, и предпочитала не рисковать. А мореплавателем он был плохим, и однажды так испугался внезапного порыва ветра, что перевернул лодку, и пришлось им с хозяйкой добираться до берега вплавь. Теперь он прекрасно понимал, почему по воскресеньям хозяйка сажает его на цепь, ласково похлопывает по голове и обещает угостить яблоком, если он будет хорошо себя вести во время ее отсутствия. Он грустил, но не обижался – как хорошая собака, если ее не берут на прогулку.

Однажды, когда помещица посадила его, по обыкновению, на цепь и прошла уже половину лесной дороги, ей показалось, что позади на извилистой тропинке треснула ветка. Она обернулась и возмутилась, увидев, что медведь стремительно ее догоняет. Это только кажется, что медведь бегает медленно: на самом деле он может обогнать лошадь, идущую рысью. В одну минуту он догнал ее, пыхтя и отдуваясь, и, по своему обыкновению, пошел чуть сзади, на собачий манер. Дама рассердилась. Она и так уже опаздывала к обеду, и ей некогда было отводить его домой, но и брать его с собой она не хотела, тем более что он не послушался и самовольно сбросил цепь. Строгим тоном она приказала ему возвращаться домой и погрозила зонтиком. Он остановился на миг, посмотрел на нее хитрыми глазками, но не повернул назад, а стал обнюхивать ее ноги. Тут она заметила, что он потерял новый ошейник, рассердилась еще больше и ударила его зонтиком по носу так сильно, что зонтик сломался. Медведь снова остановился, покачал головой и несколько раз раскрыл большую пасть, как бы желая что-то сказать. Затем повернулся и затрусил по той же дороге обратно, но, прежде чем скрыться из виду, несколько раз останавливался и смотрел на хозяйку.

Вечером, когда она вернулась домой, медведь с грустным видом сидел на своем обычном месте перед будкой. Она была еще очень рассержена, подошла к нему и стала бранить: он не получит ни яблока, ни ужина и кроме того два дня будет сидеть на цепи.

Старая кухарка, которая любила медведя, как сына, выскочила из кухни вне себя от гнева.

– За что вы его ругаете, барыня? – воскликнула кухарка. – Он ведь не шалил и не проказничал, умница моя! Сидел тут весь день, кроткий, как ангел, только глядел на ворота да поджидал вас.

В лесу она встретила другого медведя!

Часы на башне пробили одиннадцать.

– Пора спать, – сказал граф. – Я приказал оседлать нам лошадей к семи часам.

– Желаю вам хорошего сна и прекрасных грез! – сказала графиня, когда я пошел к себе в комнату.

Я спал мало, но грезил много.

В шесть часов утра Лео начал царапаться в мою дверь, а ровно в семь мы с графом уже ехали по чудесной липовой аллее и вскоре очутились в настоящем лесу. Там и сям среди вязов и буков вздымались могучие дубы, лесную тишину нарушал лишь ритмичный стук дятла, воркование горлинки, резкий крик сойки да низкий альт дрозда, выводящего последние трели своей баллады. Затем лес остался позади, и мы выехали на залитые солнечным светом луга и поля. И тут я услышал своего любимого жаворонка – он парил на невидимых крыльях в синеве, изливая небу и земле радость, переполнявшую его сердечко. Я смотрел на маленькую птичку и снова благословлял ее, как когда-то на холодном севере, когда я, маленький мальчик, с благодарностью смотрел на серого вестника лета, зная, что зима наконец прошла.

– Это его последний концерт, – сказал граф. – Скоро он начнет кормить птенцов и ему будет уже не до песен. А вы правы! Это самый великий артист из всех – он поет сердцем.

– Подумать только, что есть люди, способные убивать этих маленьких безобидных певцов. Стоит пойти на парижский рынок, и вы увидите, как их сотнями продают тем, кто способен их есть. Их голоса наполняют радостью небесный свод, но их бедные мертвые тельца так малы, что могут поместиться в ручке ребенка, и всё же мы жадно пожираем их, как будто нет никакой другой еды! Нас передергивает от одной мысли о каннибалах, и мы убиваем дикарей, которые следуют традициям предков, но убийство птиц по-прежнему продолжается безнаказанно.

– Вы идеалист, дорогой доктор.

– Нет, это называют сентиментальностью и презрительно пожимают плечами. Да пусть пожимают сколько хотят, меня это не волнует. Но честное слово, граф! Наступит день, когда перестанут пожимать плечами, когда поймут, что Создатель дал нам мир животных под защиту, а не в полное распоряжение, когда уразумеют, что звери имеют такое же право на жизнь, что и мы, и наше право лишать их жизни ограничено лишь правом самозащиты и выживания. Наступит время, когда желание убивать пропадет. До тех пор человек не может называть себя цивилизованным существом, пока он просто варвар, дефектное связующее звено между дикими предками, которые убивали друг друга каменными топорами ради куска сырого мяса, и людьми будущего. Необходимость убивать диких зверей неоспорима, но палачи, которые охотятся ради удовольствия, опустятся в наших глазах до уровня мясников, убивающих домашних животных.

– Может быть, вы правы, – сказал граф и еще раз взглянул на небо, когда мы поворачивали лошадей, чтобы ехать обратно в замок.