Акико Ёсано – После возвращения. Сборник эссе и прозы (страница 4)
– Ах да, точно, они должны быть здесь.
Он встал, открыл дверь вагона и вышел. Хидэя последовал за ним. Мелькнувший в проёме белый подол длинного пальто, наверное, принадлежал ему. Кёко лежала, полузакрыв глаза полотенцем со льдом, приложенным ко лбу.
– А, вот и наш мальчик приехал! – донёсся издалека голос Хатао.
И в тот же миг слёзы потекли из её глаз. Чуть позже, приподняв лёд, она смущённо огляделась. Ни новых встречных, ни прежних спутников не было видно. Двое журналистов, севших с ними в Кодзу, сидели напротив. Кёко заранее извинилась перед ними, что из-за болезни не сможет поддерживать разговор. Теперь, боясь, что её внезапная бодрость покажется им странной, она осталась лежать, не двигаясь. В открытую дверь вагона врывался холодный ветер.
– Теперь мы спокойны. Хотя, честно говоря, мы очень волновались, не зная, как вы себя чувствуете.
– Вы приехали вовремя, несмотря на то, что пароход прибыл на день раньше. Вы, наверное, устали?
– Что вы, Араки даже до Кобэ доехал, а потом сопровождал нас всю дорогу.
– Правда? Хидэя?
За окном поезда Хатао и Киёси обменивались этими фразами.
– Здравствуйте!
– Как поживаете?
С этого приветствия начался разговор Хидэя с его дядей Киёси, которого он не видел четыре или пять лет. Они оживлённо беседовали, радостно придвинувшись друг к другу.
– Мальчик, во сколько ты встал сегодня? – спросил Хатао, обойдя стоявших, а затем обратился к Мицуру.
– В пять, – бодро ответил Мицуру.
– В пять? Как рано! А другие дети, девочки, они в Синбаси?
– Син и Эйко дома.
– Остальные приехали?
– Не знаю, – Мицуру слегка склонил голову.
– Конечно, приехали!
– Правда, господин Хатао? – сказал Мицуру тонким, почти девичьим голосом.
– Ты рад, мальчик?
– Хм… Господин Хатао, а где мама? – спросил Мицуру с беспокойством.
– Вон там, – Хатао указал на вагон через два от них.
– Как я рад, господин Хата!
Но Мицуру не бросился туда.
Когда уставшая ждать Кёко закрыла глаза, все вошли в вагон, и поезд тут же тронулся.
– Благодарю вас за то, что приехали так рано. И за заботу о детях в наше отсутствие. Ваша доброта навсегда останется в моём сердце.
Кёко уже сидела, поставив ноги на пол, а лёд, прежде лежавший на лбу, теперь покоился на её ладонях, сложенных на коленях.
– Как хорошо, что ваша болезнь оказалась не такой серьёзной. Мы боялись, что вы будете в гораздо худшем состоянии.
Затем Киёси мягко сказал Мицуру, который стоял перед ним и улыбаясь смотрел на мать:
– Мицуру, ты не поздоровался?
– Мама, добро пожаловать домой! – Мицуру покраснел.
– Мицуру… – лицо матери тоже залила краска.
Мицуру тут же отошёл к Хатао, сидевшему напротив. Кёко снова прилегла.
– Дома Тэру-сан тоже волновалась. В письме из Парижа, кажется, всё было слишком преувеличено…
Кёко говорила с трудом, задыхаясь.
– Может, вам лучше помолчать? Мы всё узнаем потом, – вмешался Киёси, видя её состояние.
– Да… – она кивнула.
Но через две-три минуты Кёко снова заговорила:
– Знаете, я даже злилась на вас. Там, когда мне захотелось вернуться… Помните первое письмо из Парижа, где меня звали обратно? Как раз тогда вы приехали и поддержали эту идею. И я подумала, что это из-за вас во мне что-то перевернулось…
Она говорила тем же слабым голосом.
– А, правда? Хм, правда? – Киёси отвечал, как посетитель в больнице, наполовину из вежливости.
– Позовите Мицуру, – вдруг попросила Кёко.
– Мицуру, разве ты не подойдёшь к маме?
– Что?
Дядя немного подвинулся, давая Мицуру место рядом.
– Все в Синбаси? – Кёко взяла Мицуру за руку.
– Син и Эйко не приехали.
– И не нужно. Они ещё маленькие.
Она посмотрела на Мицуру взглядом, словно хотела убедиться, что он – её самый старший и самый важный ребёнок.
– Мидзуки и Ханаки уже не плачут по ночам?
– Не знаю, я в школе. Тётя, я третий.
– Мицуру… что?
– Я третий, тётя. А Такаши – четвёртый.
Кёко стало грустно от того, что Мицуру путался в словах и даже не замечал этого. На этот раз слёзы были холодными.
– Хидэ-сан, ты видел «Китано-мару»? – Мицуру обратился к кузену.
– Ага, видел.
– Что больше – «Ариоль» или он?
– Конечно, «Китано-мару».
В словах сына Кёко услышала отголоски той хмурой весенней ночи, когда она, одинокая, покидала северный порт Японии на русском корабле. Ей вспомнилось, как уже тогда, в тот момент, ей отчаянно хотелось вернуться.
Перед прибытием в Синбаси она хотела умыться, но это казалось невозможным. Всю ночь на «Китано-мару» она металась в постели, и теперь даже переодеться было невмочь. Её нынешнее состояние, когда не осталось сил ни на что, казалось ей жалким.
Журналисты незаметно исчезли. Хатао и Хидэя пересчитывали ручную кладь, решая, что отправить с доставкой.
Кёко представила, как скоро увидит Мидзуки, Ханаки и Такаши, и её охватило желание заплакать. Чтобы отвлечься, она заговорила с Киёси:
– Мне так плохо, что я даже не умылась.
– Ничего, всё в порядке.