Akat Katser – Эреба (страница 2)
Перед глазами снова цифры, не числа, а именно цифры, голые, отвратительно аккуратные, как будто кто-то вырезал их из пластика и разложил прямо в воздухе. Я иду по этой серой русской улице, где пахнет железом, мокрым бетоном, старым хлебом из магазина, и каждый лист, что срывается с дерева, разлетается в фракталах, повторяя свою форму в умирании, и я смотрю на грязное стекло остановки – а вижу волновую функцию, вижу, как отпечатки пальцев на стекле собираются в логарифмические спирали, как мусор на асфальте выстраивается по линии Фибоначчи, как корни дерева в трещине цемента повторяют уравнение Бесселя. И в какой-то момент я понимаю, что улицы больше нет, людей нет, фонарей нет, нет асфальта, нет неба, нет моего дыхания, есть только формулы, формулы, закрученные в волны, гравитационные, квантовые, биологические, все слиты в одно. И я иду по ней, по формуле, как будто сам – её часть, и я вдруг думаю, не состою ли я тоже из цифр, не записан ли я кем-то, не свёрнута ли моя плоть в данные, и если я порежу ногу, высыпятся ли из неё не кровь и ткань, а коды, нули, единицы, иррациональные числа, которые невозможно точно выразить словами. Может быть, именно в нас, в людях и содержится та самая чёрная дыра, о которой мы говорим, не снаружи, а внутри, не в небе, а в сердце, потому что если плотность информации внутри сознания превышает некий предел, то там тоже может случиться коллапс, коллапс смысла, как у чёрной дыры коллапс пространства. И может быть, именно поэтому мы не понимаем себя, потому что у нас внутри уже образовался горизонт событий, и всё, что попадает внутрь – уже не возвращается, и, может быть, всё это – наш страх, наша боль, наши желания, наши мысли, – они все просто засасываются в невидимую воронку, которая внутри. И если это так, если человек – это носитель чёрной дыры, то, может быть, нам вовсе не нужно лететь в космос, чтобы узнать больше о Вселенной, может быть, достаточно было бы один раз честно заглянуть в себя, если бы, конечно, у нас хватило смелости не ослепнуть.
Я захожу в дом, она уже ждёт, стоит в проёме между кухней и коридором, красный платок на голове, в котором она всегда ходит по дому, как будто без него она не она. И я чувствую, что всё в ней, в её позе, в том, как она держит руки, как дышит, как молчит – всё это заранее знает, что я скажу.
– Артемий, всё в порядке?
Я смотрю на неё и вижу проблему, не в смысле конфликт, не в смысле ссоры, а именно проблему, как ошибку в уравнении, как посторонний шум. Она мешает, мешает цифрам, мешает расчётам, мешает той точности, в которой я наконец начал находить покой.
– Я полечу добровольцем в космос, на исследование чёрной дыры. На собственной шкуре.
Она дёргается, делает шаг, как будто не верит, как будто ещё не до конца услышала. Хватается за край блузки, поправляет платок, этот платок, он сползает у неё всегда, она поправляет его снова и снова, как будто в этом есть какая-то последняя граница между тем, что она чувствует, и тем, чего боится.
– Ты что такое говоришь? Ты хочешь меня оставить?
Я молчу, не потому что не знаю, что сказать, а потому что всё внимание уходит в чашку с чаем. Стоит на краю стола, недопитый, чёрный, как бездна, горячий, от него ещё идёт пар, лёгкий, почти невидимый, и именно этот пар напоминает мне об энтропии. О рассеивании, о том, что в любой системе с течением времени энергия не исчезает, но становится менее доступной, как тепло из этой чашки, оно уходит в комнату, в воздух, в стены, в никуда, и уже не может быть возвращено, уже не может быть собрано обратно.
Я беру ложку, медленно, по кругу, и струя начинает закручиваться, появляется воронка, жидкость втягивается внутрь. И на секунду мне кажется, что я смотрю не на чай, а на модель пространства, на вращение материи вблизи горизонта событий, на то, как исчезает свет.
И я снова думаю – может быть, в нас происходит то же самое, может быть, чёрная дыра не там, не где-то за миллиардами километров, а прямо здесь, под кожей, в плоти, в сознании, и мы не замечаем, как втягиваем в себя людей, воспоминания, тепло, веру, втягиваем и не отдаём, потому что плотность внутри уже превышает всё допустимое, и если бы кто-то сейчас попытался дотянуться до меня, я бы, наверное, просто молча втянул в себя его руку, его слова, его любовь, и ничего бы уже не вышло обратно.
Я кладу ложку на блюдце, и смотрю на Марию.
– Мне нечего терять на Земле.
Она почти не моргает, только веки чуть вздрагивают.
– А как же я, Артемий? Ты меня больше не любишь?
Голос у неё не дрожит, но я знаю – это просто защитная реакция, она проговаривает шаблон, как будто алгоритм отношений ещё пытается функционировать, хотя программа уже давно не запускается. Она снимает свой красный платок, аккуратно, будто последний раз.
– Я никогда не любил тебя, я просто привык к твоему присутствию. Ты была рядом, потому что никого другого не было. Ты была достаточно тихой, чтобы не мешать, и достаточно удобной, чтобы терпеть. Ты не дала мне ни смысла, ни продолжения. Ни одного ребёнка, ни одной идеи, ни одной формулы, которую я бы не смог вывести сам.
Я смотрю на неё, как смотрят на замкнутую систему, у которой всё ещё есть температура, но уже нет энергии.
– Любви моей тебе никогда не заполучить.
Она всхлипывает. Сначала тихо, почти как хрип, потом чуть громче, но без крика. Закрывает лицо ладонями, разворачивается и уходит в ванную. Дверь не хлопает. Просто исчезает, будто всё это была статистическая погрешность, которая наконец обнулилась.
Я, право, животных люблю – люблю не из жалости даже, нет, а как бы с детства, с какой-то невыразимой нежностью, почти суеверной, как будто в них, в этих зверушках без языка, заключено что-то доисторическое, доразумное, доцифровое. Я бы и не тронул их, ни за что, и в мыслях бы не допустил, если бы…Если бы всё не стало иначе. Понимаете ли, когда твой ум – а он у меня, уж простите за нескромность, развит, хотя я и сам себя в гении не записываю, да и брезгую этим – когда он оказывается поглощён не просто мыслью, но великой мыслью, абсолютной, беспощадной, как сама гравитация… тогда всё иное уходит, ускользает, тает. Принципы? Эти ваши нравственные «установки»? Оставьте, это смешно. Они улетучиваются, как пар над чайником в пустой кухне, и ты остаёшься один на один – с теоремой. Ведь, в сущности, что есть мораль, как не устаревшая надстройка над незавершённой формулой? А если формулу завершить, а если всерьёз её довести до конца, если рассчитать? Что тогда? Вот так я и оказался перед необходимостью… действия. Нет, не жестокости, ни в коем случае – я, повторюсь, животных люблю. Но любовь, видите ли, – чувство, а числа – истина. А разве истина должна уступать чувству?
Я нашёл её – собаку – поздно вечером, возле полуразрушенной трансформаторной будки, где всегда воняло сыростью и старым током. Она не лаяла, только смотрела, осторожно, но без страха, с каким-то ожиданием, будто знала, зачем пришёл. Такая вся облезлая, худая, но в глазах – глаза были как у человека, только честнее.
Я подкормил – хлеб, колбаса, что было. Она поела молча, почти как человек. Потом я отвёл её в наш старый сарай. Сарай тот пустовал уже давно. Раньше там свиньи были, три, а может, четыре, я не считал. Мария любила с ними возиться, я же всегда сторонился – не из брезгливости, а потому что чувствовал: не моё. И вот теперь, когда свиней не стало, а формулы начали прорастать в уме, как опухоль, я подумал: если уже променял живых существ на денежные цифры, то, может, и сарай теперь – не для жизни, а для опыта. Поставил собаку в угол, надел намордник – мало ли, дикая, укусит. Она не сопротивлялась, даже наоборот – замерла, как бы… сдалась.
Я взял обычный кухонный нож не для того, чтобы причинить вред, а исключительно ради проверки. Мне не нужны были доказательства в привычном смысле этого слова. Я хотел зафиксировать факт, сопоставить его с гипотезой, исключить случайность. Если в нас действительно нет цифр – это должно быть очевидно. Если они есть – тем более.
Собака не сопротивлялась до первого прикосновения. Я сделал надрез – малый, контролируемый, в соответствии с представлениями о минимально инвазивном доступе. Практическая анатомия. Красная жидкость выступила мгновенно. Поверхностная капиллярная сеть, как и описано.
Собака начала дёргаться, естественная реакция на повреждение ткани. Пыталась вывернуться, ударить лапами, но я зафиксировал её тело, как фиксируют экспериментальный объект. Я не чувствовал ничего, кроме необходимости продолжать, в этот момент эмоции отключаются. Это не жестокость, это исследовательский режим. Никаких знаков. Ни одного. Я ожидал, возможно, структур – каких-то повторяющихся элементов, алгебраических симметрий, абстрактных последовательностей, но находил только биологию. Мясо, сосуды, соединительная ткань. Всё соответствовало стандарту.
Я увеличил область доступа. Нож шёл туго, сухожилия мешали, но я старался не повредить важные внутренние элементы. Вскрыл. Сердце. Печень. Желудок. Внутренности, размещённые согласно описаниям в учебниках. Абсолютно всё – без малейших отклонений. Кода не было, ни структурных форм, ни числовых выражений, ни одного математического следа.