Ainami – Проклятье бессмертия (страница 2)
Он хотел понять. Что они делают? Зачем они собираются вместе, чтобы просто издавать звуки и жевать? Зачем одни бьют других, а потом хлопают по спине и издают звук «смех»?
Ему было нужно только одно. Еда. Тот самый тёплый хлеб, пахнущий жизнью.
Однажды ночью, движимый голодом, который грыз его сильнее любого лесного зверя, он решился. Он прокрался в деревню, двигаясь от тени к тени, сливаясь с ними, как призрак. Его цель была очевидна – небольшой домик на отшибе, откуда каждый вечер доносился тот самый хлебный запах.
Дверь была не заперта. Он скользнул внутрь.
Тепло. Невыносимое, почти болезненное тепло очага обожгло его кожу. И запах. Он ударил в ноздри, закружил голову. Хлеб, тушёное мясо, сушёные травы. Его живот свело от спазма.
На столе, под грубым полотняным покрывалом, лежала половинка душистого каравая. Он не стал ничего искать больше. Схватил его, прижал к груди, развернулся к выходу.
И замер.
В проёме двери стояла девочка. Лет восьми. В одной длинной рубахе, со спутанными каштановыми волосами. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читался не ужас, а жгучее любопытство.
Она что-то сказала. Звук был мягким, вопросительным.
Он стиснул хлеб и сделал шаг вперёд, готовясь оттолкнуть её, исчезнуть в ночи.
Девочка не отпрянула. Вместо этого она медленно протянула руку. Не к нему. К краю стола. Она взяла с тарелки кусок сыра и так же медленно, не отрывая от него глаз, протянула ему.
– Голодный? – в её голосе слышалась жалость.
Он не понимал слова. Но понял жест. Понял отсутствие угрозы. Это был новый, незнакомый закон. Закон… дарения?
Он колебался. Его инстинкты кричали об опасности, о ловушке. Но запах еды был сильнее. Он резко выхватил сыр из её руки, сунул в рот вместе с краюхой хлеба.
И в этот момент с верхнего этажа раздался грубый мужской голос: —Лилия? Ты там чего? С кем разговариваешь?
Девочка вздрогнула, испуганно обернулась. —Ни с кем, папа! – крикнула она слишком бойко и неестественно.
Но было поздно. На лестнице показалась огромная тень. Мужчина, крупный, краснолицый от хмеля и сна. Его глаза, маленькие и заплывшие, уставились на мальчика. На его белые волосы. На алые, горящие в полумраке глаза. На украденный каравай в руках.
Лицо мужчины исказилось от чистой, животной ненависти. —Чёртов выродок! – проревел он. – Вор! Изыди!
Он схватил первое, что попалось под руку – тяжелый чугунный котелок с очага – и ринулся вперёд.
Закон леса сработал мгновенно. Угроза. Атака. Ответ.
Мальчик отшвырнул хлеб. Его сознание сузилось до точки. Он не видел ничего, кроме огромного красного тела, несущегося на него. Не слышал ничего, кроме крика девочки.
Он не стал уворачиваться. Он встретил атаку в лоб.
Низко пригнувшись, он рванулся навстречу, проскочил под замахом с котелком и вонзился зубами в мужчину в пах.
Тот взревел от боли. Котелок со звоном грохнулся на пол. Мужчина рухнул на колени, хватая себя за рану.
Мальчик не остановился. Он был как зверёк, загнанный в угол. Он вскарабкался на спину орущему великану, вцепился пальцами в его жирную шею и… дёрнул.
Раздался страшный, влажный хруст.
Рёв оборвался. Тело затрепыхалось и затихло, рухнув на пол лицом вниз.
В хижине воцарилась тишина. Было слышно только потрескивание поленьев в очаге и тихие всхлипывания девочки, прижавшейся к стене.
Мальчик спрыгнул со спины мёртвого мужчины. Он тяжело дышал. На его губах и подбородке алела чужая кровь. Он посмотрел на девочку.
В её глазах не было любопытства. Там был тот самый, знакомый до боли ужас. Тот самый запах страха.
Он посмотрел на свои руки. Они были красными. Посмотрел на мёртвое тело. Оно было красным. Посмотрел на неё.
Она что-то прошептала, заливаясь слезами. —Папа… Монстр…
Он не знал, что это значит. Но он всё понял.
Он снова был в своей багровой реальности. Там не было места мягким жестам и кускам сыра. Был только закон. Его закон.
Он повернулся и выбежал из хижины. В руке он по-прежнему сжимал украденный каравай хлеба.
Он бежал без оглядки, пока не рухнул в своём логове под старым дубом. Он сидел, обхватив колени, и трясся. Не от страха. От ярости. От разочарования. От непонятной, щемящей боли в груди, которую не мог объяснить.
Он откусил кусок хлеба. Он был горьким от крови на его губах.
Он впервые убил человека. И это не принесло ему никакого удовлетворения. Только пустоту, которая была страшнее голода.
Где-то в далёком измерении существо с голубыми волосами улыбнулось. Всё шло по плану.
КНИГА ПЕРВАЯ: «РОЖДЁННЫЙ В ПЕПЕЛЕ»
ГЛАВА 4: УРОКИ КРАСНОГО ГОРОДА
После той ночи в хижине что-то в нём окончательно сломалось. Вернее, закалилось. Мягкая, неуверенная часть его существа, которая потянулась к свету и к куску сыра, была выжжена дотла. Остался только холодный, отточенный клинок.
Он больше не подходил к деревне. Деревня была местом слабых. Местом, где правила были сложными и нечестными. Где тебя могли ударить за кусок хлеба. Где взгляд девочки мог причинить боль острее когтей медведя.
Но ему нужно было знать больше. Нужно было понять их язык. Их «деньги». Их «магию». Чтобы быть сильным среди них, нужно было знать их слабые места.
Он отправился в Город.
Это было большое скопление камня и дерева на берегу широкой, медленной реки. Запах здесь был совсем другим. Не лесной сыростью и не деревенским дымом. Здесь пахло потом толпы, металлом, чужими специями и всегда – подвальной сыростью и чем-то кислым, протухшим. И ещё – страхом. Страх здесь витал постоянной дымкой, смешиваясь с запахом жареной пищи.
Город был огромным, шумным и слепым. Здесь его заметили не сразу. Он был просто ещё одним оборвышем среди десятков других. Бездомные дети, нищие, воры – они копошились в сточных канавах и тёмных переулках, как крысы. Он стал одной из них.
Он научился двигаться бесшумно в толпе, выхватывать кошельки и яблоки с лотков, растворяться в толпе, прежде чем жертва понимала, что произошло. Его алые глаза он скрывал, опуская голову и прикрываясь белыми прядями волос.
Язык давался трудно. Слова были похожи на щебет непонятных птиц. Но он ловил их, складывал в голове, как мозаику. Он учился по обрывкам разговоров, по крикам торговцев.
– «Стой, вор!» – значит, тебя заметили и сейчас будут бить. —«Золотой» – блестящий кружок, за который дают много еды. —«Стража» – люди в блестящих грудях, которые носят палки и мечи и наказывают тех, кто нарушает правила.
Правила города были проще деревенских. Главное правило – не попадайся.
Однажды он увидел Магию.
На центральной площади толпа окружила человека в длинном синем одеянии. Он что-то бормотал, и на его ладони расцвёл огненный цветок. Толпа ахнула. Мальчик замер, вперившись в пламя. Это было не похоже на огонь очага. Он был живым, послушным.
В его голове щёлкнуло. Это была сила. Новая сила. Не сила мышц или скорости, а сила, которая творила что-то из ничего.
Он стал искать других. Нашёл старика, починявшего разбитый кувшин взмахом руки. Увидел, как женщина в тёмном плаще шептала что-то над раной нищего, и плоть срасталась сама собой.
Он хотел этого. Сильнее, чем хлеба, сильнее, чем тёплого угла.
Он выследил ту самую женщину-целительницу до её дома – убогой лачуги на самом краю города, у стены. Он подождал, пока она уйдёт, и проник внутрь.
Внутри пахло травами и болезнью. На полках стояли склянки с подозрительными жидкостями, сушились пучки растений. В углу лежала стопка потрёпанных книг.
Он взял одну. Кожаный переплёт, пожелтевшие страницы, покрытые непонятными значками и рисунками. Он не умел читать. Но он водил пальцем по линиям, по странным схемам, и чувствовал… эхо. Слабый отзвук той силы, которую видел на площади.
Он просидел в лачуге до темноты, листая книгу за книгой, впитывая картинки: руки, сложенные в причудливые жесты, звезды, соединённые линиями, растения с подписями.
Внезапно дверь скрипнула. Вошла целительница. Увидев его, она вскрикнула и отшатнулась, прижимая к груди узел с травами.
– Кто ты?! Что ты здесь делаешь? – её голос дрожал.
Он не ответил. Он поднял на неё свой взгляд. В полумраке его алые глаза пылали, как тлеющие угли.
Она увидела их и ахнула, переходя на шёпот: —Глаза дьявола… Изыди, нечисть! Не навлекай на меня беду!
Она стала метаться, хватая первый попавшийся предмет – палку-посох – и размахивая им, как оружием.