Я лгал жестоко, я научился этому. Как я в тот миг презирал себя, Цуэри! Как стыдно мне было смотреть в правдивые глаза детей! Они тоже почувствовали какую-то тревогу, им передалось мое напряжение… В душе у меня настоящий хаос; ведь и от тебя, девочка ты моя шилагинская, я многое утаиваю, жалею тебя, берегу. Моя жизнь все больше и больше наполняется ложью. Она вселилась в мою семью, в нашу с тобой любовь. Я не привык так жить, я не умею так жить. Как хочется любить открыто, как хочется гордиться нашей любовью! Не знаю, не знаю, Цуэри, я растерян окончательно, я бессилен что-либо изменить, но и жить так дальше не хочу.
— Папа, папа, — обратилась ко мне доченька, — землетрясение бывает, когда буйвол хочет почесать свой бок рогами? Да, папа?
— Нет, доченька, землетрясение бывает, когда плохими становятся папы, — вырвалось у меня откровение.
— Ты же не плохой, ты очень хороший, — она при этом искала мои глаза, а я не посмел на нее взглянуть, я испугался даже этой малышки: вдруг она поймет, что творится у меня на душе.
Я в смятении, в отчаянии, подскажи мне, девочка ты моя шилагинская, что мне делать. Так не может продолжаться, а без тебя не могу. Посылаю письмо с верным человеком, и он передаст тебе в руки. Напиши мне, Цуэри!
Твой Нури».
ПИСЬМО ПЯТНАДЦАТОЕ
Конверт с рисунком нарядной девочки, поздравляющей маму с днем Восьмого марта, адресован в общежитие университета, в сто восьмую комнату. Адзиевой Цуэри.
«Доченька моя, Цуэри! Пишет тебе твоя несчастная мать, пишет в горьких слезах. Что же ты сделала с нами, горе ты мое, горе! Что будет, что будет? Не думала и не гадала я, что ты навлечешь на нас такую беду, такие страдания. Неужели отец и я растили тебя, берегли пуще глаз только для того, чтобы ты принесла в наш дом бесчестье и позор? Если ты меня не пожалела, то подумала бы хоть о своем больном отце. Он дорог мне и как муж, и как человек. Он дорог должен быть и вам, дочерям моим… Ты хотела в субботу приехать домой, я тебя умоляю, доченька, не приезжай. Отец так разгневан, наполнен такой болью, что может и руку поднять на тебя.
Неужели глаза тебе даны, чтоб не различать добра от зла, а уши, чтоб не слышать добрых наставлений, неужели для того дано тебе сердце, чтоб обесславить нас… Отец получил какое-то анонимное письмо и пришел в такое исступление, что, кажется, убил бы всех нас. Он сначала метался по комнате, как разъяренный зверь, потом собрался было ехать к тебе, но шофера, к счастью, не оказалось на месте, тогда он швырнул мне письмо и сказал:
— Вот награда мне за все мои страдания и боли. Прочти, что пишут о твоей дочери!
— Но она и твоя дочь! — вырвалось у меня.
— Нет у меня больше дочери, нет! И не хочу, чтоб мое имя связывали с ней… Не хочу! — завопил твой бедный отец и рухнул в приступе сердечном. Гости уложили его на диван, я вызвала врача… Плохо, очень плохо отцу твоему…
Приступ-то, может быть, и пройдет, но боль, что ты причинила ему, навсегда останется черной зияющей раной на его сердце. Ой, доченька, какой тяжкий день, какие муки и страдания! Я же не могу, совесть мне позволит бросить его одного и уехать, хотя он гонит меня с твоими сестричками. Он пропадет без нас, он же как ребенок, я ему нужна, он в отчаянии только бывает жестоким. Что делать? Как жить дальше?
Я сначала обрадовалась, что дома оказались люди, но потом поняла, что лучше бы им не знать ничего, ведь разнесут по всему свету… беда, беда, и некому пожаловаться. Я прочитала письмо, и волосы мои встали дыбом. Не может этого быть, нет-нет, это неправда. Дочь, отец так любил тебя! Я попыталась внушить ему, что доброжелатели не могли такое написать, иначе зачем скрывать свое имя. Но успокоить отца не удается, да и болен он серьезно, весь дрожит, будто в лихорадке, меня к себе не подпускает, только младшую твою сестренку призывает… Это ужасно, доченька моя, такое врагу постесняешься написать. А может быть, ничего такого не случилось? Может быть, это злые люди хотят нас расстроить? Но мы ведь никому зла не делали. А может быть, письмо написали враги Нури-Саида? Да и поэт этот, я помню, он приезжал в школу, показался мне человеком порядочным.
Напиши мне, доченька, письмо не домой, а в школу, развей мое горе — не могу поверить, что моя родная, любимая дочь настолько безрассудна. Напиши, доченька, и обрадуй нас.
Твоя мама».
ПИСЬМО ШЕСТНАДЦАТОЕ
Вчетверо сложенный лист бумаги, вырванный из амбарной книги, наспех, но убористо написанные грозные слова. На обратной стороне листа просьба передать письмо в руки Абу-Муслима.
«Пишет тебе твой брат Рустам, желающий тебе крепкого нашенского здоровья и удач в работе. И мы живем неплохо, можешь не беспокоиться. Только что я узнал от жены о том позоре, который нанес нам некий Нури-Саид, называющий себя поэтом. Если это так, брат мой Абу-Муслим, чему мне очень не хочется верить, то я готов к мести… Я не потерплю, чтоб какой-то проходимец оскорблял честь моей папахи. Я инвалидом стал на войне, умирал не раз, но не для того, чтобы теперь терпеть чью-то насмешку. Или этот человек женится на Цуэри, или умрет. Так я решил, пусть меня считают отсталым, каким угодно. Всегда преданный тебе брат Рустам».
ПИСЬМО СЕМНАДЦАТОЕ
Конверта нет, и поэтому трудно определить, было это письмо отправлено или нет, скорее всего, нет, потому что ни одна мать не хранила бы такого письма.
«Драгоценная ты моя мамочка, моя родная, заступница моя, что же ты подвергаешь меня пыткам? Я написала тебе и второе письмо, думала, первое не дошло, но и на второе от тебя нет ни ответа ни привета. Неужели это потому, что я тебе написала всю правду, да-да, и тысячу раз да, я люблю этого человека, лучше принять мне смерть, чем отказаться от этой правды.
Да, я ничего от него не прошу, кроме любви ко мне, и он любит меня, как никто и никогда. Это тебе может показаться странным и даже подозрительным, мол, не сошла ли случайно с ума твоя дочь, нет, я счастлива, мама, я благодарна судьбе. Если мое такое счастье вы, мои родители, не можете принять, то что я могу поделать… Свою любовь я не хочу смешивать с ложью. Я полюбила Нури не только потому, что он известный поэт, чьи песни чуть ли не каждый день звучат по радио, но и как ласкового, милого, доброго и очень заботливого человека. Он живет той радостью, что живу я, и той болью, которая гнетет меня. Да, мамочка моя, я знала, что вступаю на опасную для обоих тропу. Я знала о строгих отцовских понятиях о чести, но ничего не могла с собой поделать. О, насколько твоя дочь безрассудна в любви, скажет тебе такой случай…
Летом он приезжал в аул, и мы встречались в заранее условленном месте, за арочным мостом. Однажды — это было в тот день, когда ты уехала в Армавир к сестре, а отец укатил по своим делам в Дербент, только сестры были дома — я с Нури до сумерек была у водопада. Мы там купались и загорали на лужайке, к вечеру пошел дождь, но мне не хотелось с ним расставаться, тогда, представь себе, мама, я осмелилась пригласить его домой. Да-да, в наш дом, куда в любую минуту мог вернуться отец. Я тогда не боялась ничего и никого, я верила только в свое счастье…
— Что ты, это невозможно! — удивился он моему предложению.
— А я хочу эту ночь провести с тобой дома, где я родилась и выросла, почему нельзя?
— Но дома же есть кто-то.
— Только сестренки, отец в Дербенте.
— Но он же может вернуться?
— Может! — Чем больше отказывался Нури, тем настойчивее становилась я. — Ты боишься?
— Это не то слово.
— А ты любишь меня?
— Люблю!
— А ты хочешь расстаться со мной сейчас?
— Нет.
— Тогда пойдем, я хочу быть с тобой под крышей нашего дома. А ты?
— Хочу, радость моя, любимая!
— Тогда пошли…
— А вдруг вернется отец?
— Ну и что же?
— Я не могу причинить боль твоему отцу.
— Думаешь, он не узнает когда-нибудь? Узнает, все равно узнает, слишком я счастлива и неосторожна в своей любви. Пусть знают все: я скорее умру, чем расстанусь с тобой. Ты будешь со мной сегодня?
— Да, буду, — сказал он.
И я пошла первая, сестрички спали, больше никого не было. Он не струсил, пришел, я его встретила у ворот, бросилась на шею, он меня внес на руках, я приложила пальцы к губам… мы были одержимы…
Под утро просигналила у ворот машина, я поцеловала Нури на прощанье. Не знаю, мамочка родная, если я на такое могла пойти, выходит, любовь у меня сумасшедшая. Отца я встретила радостная и возбужденная.
— Ты чего, Цуэрочка, не спишь?
— Я такая счастливая, папа, такая счастливая!
И поцеловала отца.
— А я рад за тебя, солнышко мое, очень рад. Отец тебя очень любит и хочет, чтоб всегда в жизни ты была такая радостная. А что с тобой такое происходит?
— Не знаю, папа, но я счастливая.
— А сестрички что делают?
— Спят.
— Никто не приходил?
— Нет.
— А я тебе книжку привез. Знаешь, какую?
— Наверное, хорошую, раз ты ее привез.
— Новую книгу стихов Нури-Саида, ты же всегда хвалишь его стихи. Я вот перелистал, ничего этот парень пишет, очень даже недурно… — Я он мне вручил книжку стихов «Эки-Булак» с портретом автора.
— Отец, родной, ты у меня такой добрый, милый. Спасибо, я его не хвалю, я его люблю… — вырвалось у меня.
— Да, такую поэзию можно любить, — сказал отец и ушел к себе.
Отец тогда ни о чем не догадывался, а как я хотела, чтобы он меня понял до конца. Теперь он знает все, и это стало настоящей бедой всей нашей семьи. Неужели никто из вас не хочет видеть меня счастливой?! Вы не беспокойтесь обо мне, я ничего плохого не делаю, я просто люблю человека, хорошего человека… И я уже взрослая, могу сама решать свою судьбу. Я люблю и тебя, мамочка моя, и отца моего дорогого, но это другая любовь. Очень прошу из моей счастливой судьбы не делать трагедии. Осуждать ни его, ни меня повода нет. Вот и все, что я хотела тебе сказать, мамочка моя, гордиться тебе надо моей любовью, как хочется, чтобы вы все это поняли. Я излила свою душу на бумаге, но не знаю, хватит ли у меня смелости послать это письмо вам.
