Ахмедхан Абу-Бакар – Опасная тропа (страница 67)

— Чем встревожен ты, дорогой Мубарак?

— Ничем, почтенный Кужак.

— Э, не говори, за мои годы, сынок, я так изучил человека, человеческое лицо, что угадываю даже, что он съел в обед. Присядь, помочь я ничем не могу, но дать совет я еще способен.

— Вещи-то перетаскали мы в новый дом… — говорю я ему, присаживаясь на выступ фундамента.

— Видел я, видел. Даже думал, пригласишь сегодня на гечлахинк (новоселье), и что же? Ты не удивляйся тому, что я более не говорю: «Спроси, спроси меня вот, почему я так говорю?», отучили меня люди от этой привычки.

— Не знаю, как со скотом быть?

— Да, об этом, представь себе, я думал со вчерашнего дня. На самом деле… здесь ведь ни хлева, ни подвала… И жена твоя, конечно, ушла обратно…

— Да, старик, да и дети вот потянулись за мамой. Знаешь, что, отец, как ты думаешь, я хочу их сдать в совхоз.

— Ты что? Как же так? Нельзя, как же дети без молока? Хотя, если вдуматься, сынок, к чему эти заботы человеку. Знаешь, ты, по-моему, прав, — рассуждал Кужак заинтересованно, то соглашаясь, то…

— Только наш Усатый их не примет.

— Почему?

— Зачем ему они, сынок, он хочет, чтоб все были племенными, продуктивными. Вот какие времена настали, а я ведь хорошо помню: когда создавали колхозы, люди плакали, не желая отдавать скот. Осла в рай тянули — уши оторвали, назад тянули — хвост оторвали.

— Пусть на мясо сдаст, хоть немного, да заплачу за дом.

— Тоже верно, очень правильно, сынок, но не удастся. Жена твоя не согласится, да и не сможет она жить без коров, что ей делать? Ты вот хозяин дома, а не ведаешь еще, что такое в хозяйстве корова, это не только молоко, сметана, творог, творожные пироги, но и общение с природой, да-да… Вот помяни мое слово, и Ражбадин не примет их у тебя, он не станет лишать семью такой радости. Хотя, почему тогда он построил образцовый дом и не учел, что надо строить и помещение для скота. Кругом противоречия, сынок, даже не знаю, что тебе посоветовать…

— Пойду за семьей в аул…

— Это и хотел я тебе посоветовать, иди и верни семью, уговори, верни и скот. Я могу тебе для временного загона дать железную сетку сто метров…

— Ты добр, милый старик, а не жаль тебе?

— Жаль, конечно, я свой участок хотел отделить… но мне не к спеху. И чувствую я себя, сынок, на закате, дни прощания мои настали, и каждый день с чем-то вот прощаюсь.

— С такими мыслями я у тебя ничего не возьму, — заявляю я.

— А знаешь, когда я боялся смерти, спроси вот, спроси меня, почему я так говорю? — с болью улыбнулся Кужак, и впервые я заметил, что единственный глаз на его лице вроде бы потухший, ничего не выражал — даже смутился я и поспешил поддержать его:

— Почему ты так говоришь, уважаемый Кужак?

— Вот спасибо, уважил старика. Люблю, когда меня поддерживают в разговоре, в этом я как бы чувствую не только внимание к себе, но и участие, а это, сынок, так важно человеку. Знаешь, когда меня стали одолевать мысли о смерти? Когда мне было под пятьдесят и меня не брали на войну, а враг почти долетел до нас, нефтяные амбары Малгобека горели, а дым висел над горами, черный такой, сразу видно было, что это не туча и не облако, а что-то неестественное, смрадное, злодейское… Вот тогда я боялся смерти, боялся, что не доживу до гибели супостата… О, с тех пор много воды утекло, и теперь не боюсь смерти. Природа все учла в жизни, чем старее становится человек, тем больше он сознает неизбежность смерти и чувствует, как организм истощается, приближаясь к концу… Керосин кончился, фитиль догорает…

— Мрачные у тебя мысли, отец, пойдем ко мне…

— Куда, в аул, в старый дом? Нет, не хочется туда более возвращаться. А вот если пригласишь в новый, то с удовольствием…

— В новый.

— Тогда пойдем. А ты не слыхал, сынок, где здесь будет кладбище, поселок-то строят, а вот кладбище… Понимаешь, сынок, раньше меня на этом новом месте никто не должен умирать. Дома своего, конечно, не буду иметь здесь, но хочется хотя бы лежать в земле на этом просторе. Эх, сынок, сложная это штука — жизнь… И ни о чем я не сожалею, только одно обидно: наследника нет у меня на земле.

— Что ты, отец, что ты, разве мы, дети войны, не твои дети? Разве не ты спасал нас от голодной смерти?

— Да-да, ты прав… — И вдруг обратив внимание на мои волосы, он говорит: — Ты уже успел искупаться даже, сынок?

— Да, отец, пойдем…

— И я хотел бы принять душ.

— Пожалуйста, о чем разговор. Знаешь, отец, — я сам уловил, что слово «отец» на этот раз тепло прозвучало у меня, переходи к нам, брось ты свою старую саклю.

— Что ты, что ты… — благодарно засветилось лицо старика, оживился глаз.

— Будь дедушкой нашим детям и живи у нас…

— Спасибо, Мубарак, характер у меня несносный стал: не то что людям, сам себе надоел своими капризами.

— Только-то… Вместе нам будет лучше. Главное, тебе будет с кем поговорить, собеседников хватит, целых пять, — показываю я руку, растопырив пальцы.

— Добрый ты человек, сынок, и очень правильный… — Взял хромой старик мою руку под мышку, прижал к себе и заковылял рядом. И мы пошли домой.

Подправил я огонь в печи нагревательной колонки, помог старику раздеться. Пока он купался в ванной, вернулась вся семья, принесла с собой кувшин молока. Жена подоила коров, положила корм и оставила в хлеву, попросила соседку, чтоб она утром подоила их и выпустила в стадо.

— Правильно сделала, жена моя, дядя Кужак обещал нам сетку, поставим изгородь, сделаем небольшой загон для скота у дома, на время до зимы, а там…

— Там кто-то есть?

— Есть, это дядя Кужак. Ты не обидишься, если я сообщу тебе одну новость?

— Какую?

— Скажи, не обидишься?

— При чем здесь обиды, говори.

— Я предложил старику остаться у нас, пожить с нами. Он одинок, ему трудно…

— Правильно, днем дети с ним будут… А он согласится?

— Если и ты попросишь…

— Я буду рада. Будет у нас и дедушка. Сейчас я чай подам. — И жена ушла на кухню.

После горячего душа старик обрадовался крепкому чаю, пил он его с удовольствием, аж кряхтел и все приговаривал: «Будто в раю в гостях побывал, хвори как не бывало, легко стало, спасибо вам, дорогие…» Выпив два стакана чаю, дедушка попросил подушки. Дети кинулись исполнять его просьбу, и каждый принес по подушке…

— Хватит, много… Спасибо, мои красивые, спасибо. Ну как, нравится вам здесь?

— Да, дедушка, здесь лучше.

— Патимат, доченька, — попросил старик жену мою, — как стемнеет, разбуди, пожалуйста, мне на службу надо, сторожить стройку…

— Спи, деда, спи… Ну-ка, все вышли, пусть деда спокойно поспит. — И жена вывела нас всех из комнаты.

Вот и все, почтенные, кончились мои каникулы, завтра в школе зазвенит первый звонок и начнутся занятия. И мне надо было подготовиться. Поставил я перед собой чернильницу из прозрачного стекла на медной подставке, на спине которой голова лошади, обрамленная подковой; дорогая и единственная ценная реликвия семьи — подарок моему отцу от Льва Толстого; достал тетрадь и макнул перо в чернила…

РАССВЕТ КАЖДЫЙ РАЗ НОВЫЙ

Проснулся я бодрый, с ясной головой. Не помню, почтенные, видел ли я какой-нибудь сон, если и видел, то он бесследно рассеялся на границе между сном и явью. Открываю глаза: на часах без десяти семь. Когда ложился спать, я так и думал, что надо проснуться именно в это самое время. И это, видимо, зафиксировал мой мозг. Со мной такое часто случается, и поэтому я не прочь утверждать о существовании в каждом индивидууме подобных биологических часов. Тело мое настолько освежилось после хорошего сна, что, кажется, я окунулся в живую воду.

А какой яркий и непривычный свет разлился вокруг меня в комнате. Над головой белый чистый потолок, белые глянцевые стены, и щедрое солнце бьет лучами прямо в окно.

Рассвет в горах. Рассвет каждый раз новый, и сумей, говорят жители высокогорья, встречать его каждый раз по-новому.

Удивительная, я скажу, даже для моего слуха тишина вокруг. Может быть, эти новые толстые стены не пропускают никаких звуков. Ни петух по обыкновению не кукарекал, ни собака не залаяла, не замычала корова, хотя откуда ей быть здесь, и не слышу я звона медных колечек на кувшинах, что несут девушки, возвращаясь поутру с родников. Поворачиваю голову налево и направо. Жены давно нет рядом, видимо, встала спозаранку, чтоб детей подготовить в школу, кроме самого младшего, Хасанчика. Спит, наверное, малыш, свернувшись, как котенок, в постели, и видит свои сны, похожие на мультики.

— Тихо, папа спит, — слышу я голос старшей дочери Фариды, которую дети уже дразнят «очкариком». За последние годы в школе все больше и больше детей, которые носят очки.

— И ему пора уже быть на ногах… — это говорит моя жена. — Мана, поправь фартук, какая же ты неряха, мама старалась, гладила, а ты… Зейнаб, что это у тебя в сумке, почему она такая тяжелая? Камни? Какие камни?

— Краеведческие… Учительница наша велела, чтоб мы во время каникул собрали для школьного музея интересные камни.

— И ты обрадовалась, запихала туда всякую всячину? Ражаб, это ты не доел хлеб с маслом?

— Не хочу.

— Оставил совсем малость, это же ты свою мудрость оставил, доешь сейчас же. Фарида, на обратном пути не забудь зайти в магазин и купить хлеб. Сетку возьми.

— Хорошо, мама.