Ахмедхан Абу-Бакар – Опасная тропа (страница 60)
— Раз просят, надо одолжить, все равно они от тебя не отстанут, — весело говорю я.
— А мы быстро, туда и обратно. А если есть какая машина, то подкинет нас до аула.
— Хорошо-хорошо, пойдем.
— Ура, — заголосили девушки. — Какая ты у нас красивая сегодня, тетя Анай! — восклицают они.
— Что вы, девчоночки, какая там красота? — смущается Анай. — Иди, скажи Патимат, что мы скоро вернемся.
— Богатые, наверное, у тебя наряды…
— Богатые, не богатые, но не хуже, чем у других, — гордо говорит Анай, направляясь в аул в сопровождении веселых девушек. Смотрю ей вслед и вижу: ходит она не так, как раньше — словно бабка, идущая на базар с мешками, а спокойнее, без напряжения.
Проработав еще одну смену на стройке, удовлетворив просьбу стройотряда, я вернулся в аул. И заметил для себя, какие все-таки стоят долгие дни. Солнце, словно перекатываясь по гребням далеких гор, медленно, еле заметно, скользит по Сирагинскому хребту. В ущельях постепенно сгущаются голубые сумерки. На гудекане было оживленно и шумно, и много было сегодня людей. Многие вернулись с летних поездок и, видимо, набрались впечатлений, и есть много о чем интересном поведать, рассказать.
— Вот здорово! — потирает руки Кужак, снимает папаху и бросает оземь от радости. Обнаженная блестящая лысина его, как надутый овечий пузырь, засветилась под последними лучами уходящего солнца.
— И ты уверен, что я тебя приглашу?
— В наше время после такой информации кто ждет приглашения, дорогой Хаттайла Абакар? — говорит Кужак, нахлобучив папаху. — Кто со мной? Богатый бывает у Ашуры хинкал. Вот спроси, спроси меня, почему я так говорю? Потому что она в три раза больше мяса кладет, чем другие…
— Хвали, не перехваливай, все равно не приглашу.
— Не пригласишь? Давай поспорим.
— На что? — усмехнулся Хаттайла Абакар.
— Вот спроси меня о чем угодно, — положив на колено папаху, заявляет Кужак, — если я не сумею ответить, то я тебе дам по рублю за каждый вопрос, оставшийся без ответа.
— А ты мне задай вопрос, если я не смогу ответить, я тебе десять рублей… — гордо заявляет Хаттайла Абакар, желая показать перед присутствующими и свое превосходство.
— Твои десять рублей мне не нужны, ты пригласи меня на хинкал, и все… Идет?
— Хорошо, давай.
— Начни ты.
— Нет, прошу, начинай. Какой же я мужчина, если даже этого не смогу уступить младшему?
— Нет-нет, ты старший, ты и начинай.
— Нет, ты…
— Хорошо. Скажи, Кужак, кто старший в доме, где нет старших?
Думал-думал Кужак, ничего не придумал и молча протягивает рубль Хаттайла Абакару и дает знать, что он готов слушать и второй вопрос.
— Скажи, Кужак, кто в доме моложе всех, где нет младших?
Кужак и на этот вопрос не сумел найти ответа и молча протягивает еще рубль.
— А теперь отвечай, Хаттайла Абакар, на мой вопрос.
— Говори. Думаешь, я такой глупый, что на твой вопрос не сумею ответить? — хвастливо заявляет Хаттайла Абакар.
— Скажи мне, уважаемый, что такое в два на двух, а в три на трех?
Долго ломал голову Хаттайла Абакар над этим вопросом и вынужден был признаться торжествующему Кужаку, что он приглашает его на хинкал, но глубоко заинтересованный этим странным вопросом, муж Ашуры спрашивает:
— Скажи, Кужак, на самом деле, что это такое?
И в ответ под общее одобрение и веселые возгласы присутствующих Кужак молча протягивает ему рубль. Разразился смех.
Аул Уя-Дуя знаменит тем, что здесь не помнят, чтоб люди разводились. И если бывали одинокие, то только жены не вернувшихся с войны, ушедших от болезней или погибших от несчастных случаев. В ауле Уя-Дуя в послевоенные годы не помнят ни одной кражи, если не считать горскую сушеную колбасу «бицари», вывешенную Меседу на балке под потолком, которую утащила соседская собака, а как она это сумела — уму непостижимо.
— Вот мудрецы, — усмехается Хаттайла Абакар. — Не мудрецы, вы, а потухшие угольки!
— Ты нам голову не морочь, ты иди, Ашура ждет не дождется с готовым хинкалом, даже запах чеснока слышу, — толкает его Кужак.
— И правда, пора, пошли, Кужак, — встает Хаттайла Абакар, а я ждал и думал, вот-вот вцепится он в рукав моего пиджака и скажет: «Пойдем!» Я очень хотел этого, но, как я заметил, в моей жизни сильные желания не сбываются.
— И больше никого не приглашаешь?
— Вот если пойдет и Мубарак…
— Пошли, Мубарак, пошли!
— Идите, я не могу, — говорю я ради приличия.
— Пошли, — хватает меня Кужак, — неужели ты допустишь, чтоб я из-за тебя лишился доброго хинкала? Ты же знаешь, у меня некому готовить. Прошу тебя. Гляди, он удаляется, пошли…
— Неудобно, — не очень-то протестую я.
— Что? На хинкал неудобно? Это ты зря, уважь старика, сынок.
Что делать? Пришлось встать. А то Кужак так цепко ухватился за мой рукав, что мог оторвать его. Тем более, на мне как раз оказался мой старый пиджак. А у Кужака нет жены, чтоб я мог попросить ее пришить рукав, в случае если он окажется оторванным.
Полная луна на синем небе была насмешливо обнажена и похожа на только что извлеченный из кари-печи чурек. Не молочно-белая луна, как обычно, а румяная. Разгулялась она на синем куполе, усыпанном звездами, как пастушка на лугу, пасущая козлят. А звезды, казалось, перемигивались между собой, будто строили глазки, исподлобья поглядывали на хозяйку и вели немую беседу, а может быть, и не немую, только мы еще не слышим их и не можем разгадать их таинственную речь. Четкие длинные тени легли от всего в ауле. На узких улочках было темно, мы шли, чутьем угадывая в темноте тропу и шаткие каменные ступеньки. Эти кривые спуски и проходы с детства нам знакомы, и потому мы можем преодолевать их и с закрытыми глазами. Разбухающая в ущелье Мельника белая пелена тумана медленно поднималась вверх, к аулу, и отдавала приятной прохладой.
НЕ ДЕЛАЙ ТО, ЧТО ТЕБЕ НЕ ПРИСУЩЕ
У жителей аула Уя-Дуя есть одна характерная и даже похвальная черта — участие к человеку, способность всегда хранить в душе желание быть полезным другому, если, конечно, не брать в счет нашего завмага. Доброте и участию учат не в школе, а дома, от старших к младшим передается это; можно сказать, с молоком матери люди впитывают в себя. У людей эта черта словно растворена в крови и отдается с каждым ударом сердца. Разве не об этом свидетельствовал разговор с Сирханом и Али-Булатом, когда они высказывали желание помочь мне всем миром, если я решусь начать строить себе новый дом в новом поселке? Не бывает так, утверждают они, чтоб человек был рад сам по себе, такая радость — это все равно, что незасеянное поле. А на таком поле ничего путного не вырастет. Радость становится поистине радостью человека тогда, когда он ею поделится с другими. И когда лучи этого тепла вернутся к человеку и осветят его душу, согреют — вот тогда эта радость по-настоящему оборачивается человеческой радостью. Ты когда-нибудь осушал поцелуями чьи-либо глаза, глаза любимой, жены, родной матери, ты помог соседу в трудное время, поделился с ним добром?.. Ты сделай это, и ты почувствуешь себя человеком, испытаешь ни с чем не сравнимое удовлетворение, и на душе у тебя станет так легко, так светло от одного сознания, что ты оказался полезным.
И зло, говорят уядуйинцы, — тоже бумеранг, оно обязательно вернется и коснется того, кто его творит. Как в том случае, о котором рассказывают на гудекане.
Чтоб насолить соседу своему, Али-Хужа ночью выбрался из сакли, поднялся на крышу сакли Хужа-Али и накрыл дымоход тяжелым камнем. Хужа-Али подумал: наверное, подул сильный ветер и поэтому печь стала дымить. Вышел в лунную ночь — никакого ветра. По шаткой лестнице поднялся на крышу и видит на железной трубе тяжелый камень. И, конечно, тут же догадался, чьих рук это дело. Он спустился на веранду с этим камнем, завернул его в платок и через перегородку на веранде позвал жену соседа:
— Прости, соседка, что беспокою в поздний час, — сказал он ей, — но совесть не дает мне покоя. Я давно должен был отдать долг твоему мужу. Возьми, пожалуйста, и непременно скажи ему: «Большое спасибо!». Только осторожно, вещь тяжелая.
Обрадованная соседка берет с трудом узелок и поспешно уходит, лелея в душе надежду обнаружить в узелке что-то дорогое.
— Смотри… — говорит она мужу.
— Что это? — полюбопытствовал Али-Хужа.
— Сосед долг вернул.
Муж схватил из рук жены узелок, но не учел, что он такой тяжелый, выронил на собственную ногу, раздробил большой палец. Вскрикнув и схватив больную ногу, стал подпрыгивать на здоровой ноге и приговаривать:
— Проклятье! Какой тяжелый долг!
День сегодня выдался пасмурный, туман заползает за пазуху. Ветер играет с туманом, разрывая его на лоскутки. Вот налетел ветер и зашумел в макушках деревьев, пронесся по дороге, закружив пыль, побежал по цветущему лугу, волнисто засвистел в траве. Над белой пеленой лежащего в углублении тумана поднимаются серые султаны, и их срывает ветер, гонит прочь перед собой, и уносятся они, резвясь и играя.
Я спустился в тумане по тропе, чтоб сократить дорогу, и выбрался на другом склоне, на том самом месте, где Сирхан построил для сына дом. Здесь тумана уже не было. В такую рань перед этим домом возился со своей новой машиной Усман, чистил ее от грязи. Машину словно окунали в вязкое болото — она вся была в грязи. Но постепенно под тряпкой, что в руке Усмана, она обретала первоначальный блеск.