Ахмедхан Абу-Бакар – Опасная тропа (страница 59)

Когда мы на пути к нашей сакле преодолевали шаткие каменные ступеньки на крутом спуске, дорогу нам уступили Хадижа и Меседу. Их все чаще стали видеть вместе, это значило, что близится время, когда бой барабанов выбьет стремительную дробь лезгинки, когда пустятся в пляс лихие джигиты, заломив папахи, когда перед ними лебединой походкой поплывут девушки в серебряном звоне украшений. Они жены чабанов, в долгие зимние месяцы остаются одни без мужей, как страдающие вдовы. Но зато встречи весной бывают желанными, как говорят уядуйинцы: «Эй, люди, закройте глаза и не смотрите на нас, мы не виделись четыре долгих месяца, отвернитесь, имейте совесть».

И каждый раз при встрече со мной обе эти женщины просили меня, чтоб я поговорил с Али-Булатом и с Сирханом о молодых. Мне было лестно, что они доверяют мне и считают меня серьезным человеком. Так, кажется, Меседу сказала: «Ты в ауле уважаемый человек, тебя почитают, у тебя все-таки авторитет…». И я обещал и той и этой, но никак не удавалось мне встретиться с чабанами.

И вот однажды выпала такая удача. Оба они, Али-Булат и Сирхан, явились на стройку посмотреть, как идут дела, как рабочие устанавливают оборудование. Я обрадовался такому случаю и поспешил к ним, но встреча с ними, прямо скажу, оказалась не из приятных.

— Работы еще непочатый край. И привести все это в движение, научить людей новым специальностям, нужно для этого немалое время, — заметил Сирхан.

— Да, об этом знает Усатый, — объясняю я им, — он уже послал одиннадцать человек в Хасавюртовский коплекс на стажировку…

— Да, привел-таки в движение массу, Усатый Дьявол! Вы только поглядите, какие создаются условия! Удивление, и только. Надо же, и такое свершается в наших горах, — дивился Али-Булат. — Я хотя и был с первых же дней за эту идею, но не думал, что такое возможно при нашей жизни.

— Что ни говори, Ражбадин человек толковый, — доволен увиденным и Сирхан. И вдруг он поворачивается ко мне. — Ты еще не начал строиться на новом месте?! Начинай, мы поможем.

— А когда вы переберетесь, дорогой Сирхан? Настало ведь время свадеб, уважаемые.

— Как вспомню, обида душит меня, уважаемый Али-Булат. Как она на такое решилась? Ты плохо следишь за дочерью.

— А ты не учи меня, ты шел на учебу, когда я с учебы возвращался, — отрезал Али-Булат. — И заруби это себе на носу!

— Ну что вы, почтенные, мне даже неловко. Не устраивайте из-за пустяка ссору, — говорю я. — Асият любит Усмана.

— Ей, по-моему, нравится совсем другой… — мрачнея, говорит Сирхан.

— Не смей, не смей, я тебе говорю, дурно думать о моей дочери! — закричал Али-Булат. — Ты сошел с ума, Сирхан, говорят же, когда бог хочет покарать человека, то он его лишает разума. Эй, дорогой, не теряй голову из-за глупостей, все равно святым тебя никто не назовет! — возмущался Али-Булат.

— Ничего не понимаю, о чем вы…

— Ты скажи, Мубарак, что происходит здесь?.. Кто этот студент и что с ним общего у Асият?

— Ах, вы имеете в виду Мангула?..

— Не произносите при мне это имя! — закричал Али-Булат.

— А что случилось? Он же из соседнего аула Урцеки. Там у него, по-моему, невеста… — придумал я, чтоб развеять в них недобрые, как говорят горцы, сучковатые мысли.

Кажется, этим я немного успокоил в этих людях возмущенных чертей.

— Вот видишь! — воскликнул Али-Булат, обернувшись к Сирхану. — Я же говорил тебе, прежде чем подозревать человека, надо разобраться, пораскинуть, что к чему… — замахал палкой Али-Булат, будто хотел проткнуть Сирхана. — Ты пойми, дружище, и мне она изрядно надоела, надоели ее проделки, думаешь, мне легко выслушивать эти насмешки от людей, не дочь, а порванный мешок проса. И меня, старого отца, не жалеет…

— Ты, Али-Булат, меня знаешь, в смысле нравственности я придерживаюсь старых взглядов, да, и я это не скрываю. Но мне больно, когда говорят, что твоя дочь ведет себя излишне свободно… — спокойно и убедительно говорил Сирхан.

— Она сестра семи братьев, потому и ведет себя свободно. Ей нечего и некого бояться, никто не посмеет ее обидеть.

— Ты подумай, подумай, друг мой, не надо же так демонстрировать эту свою независимость. Она с ним в одной кабине проводит дни… Черт знает что это такое… Это неслыханно.

— Чего ты там плетешь? — возмущается Али-Булат. — Вах, Мубарак, ты посмотри на этого человека, он, по-моему, из друга хочет сделать врага…

— Что вы, что вы, уважаемые отцы, прошу вас, будьте благоразумны… — забеспокоился я не на шутку.

— Вот скажи мне, ты в городе был?

— Давно был.

— Побудь теперь, посмотри: если подозревать всех тех, кто ездит рядом в автобусах, в троллейбусах, тогда жить не стоит, — раздраженно тычет палкой в землю под ногами Али-Булат, — Ты меня притащил сюда, и я думал, что-нибудь такое стряслось. Ты видел Асият, она одна в кабине, видел, что она научилась водить машину, очень хорошо…

— Ты вот, Мубарак, скажи нам прямо и откровенно — вот как на духу: он за ней ухаживал? — не может успокоиться Сирхан.

— Слушай, прекрати ты себя терзать, — подойдя вплотную, машет рукой Али-Булат перед самым носом Сирхана. — Ты уверен, что Усман любит мою дочь?

— А ты как будто не знаешь?

— Тогда пусть покажет он себя, чего он ждет, пусть хоть умыкнет в конце концов. Джигит он или не джигит?! Хоть этим он избавит меня от нее.

— Умыкнуть? — удивляется Сирхан. — Кого?

— Не парня, конечно, этого, чтоб шайтан его забодал, мою дочь. Хватит, пусть договариваются, как хотят, пусть похищает, пусть… скорее заберет он ее. А потом пусть сам разбирается в ее капризах и проделках, пусть сам тянет это ярмо, если ему угодно.

— А вдруг она его не любит? Тогда что? Моего сына — под суд?

— Слушай, что ты от меня хочешь? Оставь меня в покое. Любит — не любит, пускай сами решают. При чем тут мы?

Люди в наше время по-разному относятся к проблеме брака между молодыми. Одни думают, что это дело самих молодых, что не надо им мешать, полюбят — сами скажут, а родные должны ждать этого дня, не вмешиваясь в личную жизнь молодых. Это пережиток, когда родители женили детей, которые даже не видели друг друга в глаза. Другие считают, что родителям необходимо вмешаться, ибо любовь часто слепа, и молодые в этом деле могут просчитаться, и утверждают, что браки, совершенные родительской волей, прочнее и долговечнее, чем по любви самих молодых, потому что родители, имеющие жизненный опыт, знают больше и понимают, с кем лучше породниться, чья кровь чище, чья наследственность здоровее, богаче, крепче духом. Да, с этим не считаться нельзя. Самое лучшее, конечно, золотая середина, когда и молодые находят себя сами, и родители довольны.

— Давай не будем сердиться друг на друга, порассудим хорошенько…

— Нечего, дорогой, мне тут с тобой рассуждать. Просто сил нет такое выслушивать и терпеть. Меня там на пастбище смена ждет, — махнул рукой Али-Булат и отошел к лошадям, что были поодаль привязаны к телефонному столбу. Он отвязал свою лошадь и медленно отъехал. Сирхан покачал головой, сел со мной рядом и, как бы про себя, промолвил:

— Вот такие-то дела. — Призадумался он, пристально посмотрел в мою сторону, похлопал меня по колену и сказал: — Раньше, ну, скажем, еще до войны, этой проблемы в горах не было, все решалось просто и ясно. Девушка покорно исполняла волю родителей. Не было этого: любит — не любит?!.

— А как же без любви? — спрашиваю я его.

— Надо спешить! — вздохнул глубоко Сирхан, встал, пожал мне руку, отвязал свою лошадь и поехал не в сторону пастбища, а в сторону аула. И я понял, что на днях что-то решится.

Горянка. Сколько о ней горького и сладкого, печального и радостного сказано, сколько еще слов и строк ей будет посвящено?! И я готов поклясться куском хлеба, что сколько бы доброго и светлого ни писали и ни говорили о ней, она этого достойна. Особенно, если говорить об этой Асият. В глубине души я желаю, чтоб она досталась Усману. Как бы я ни был расположен к этому умному, расторопному, живому парню по имени Мангул, но душа противится тому, чтобы одна из красивых девушек была увезена из аула.

Я вдруг вспомнил о детях и огляделся вокруг, где они. Очень беспокоюсь за них, здесь на стройке столько техники, соблазна для детей, столько лазов и укрытий для игры в прятки, что боюсь, они могут сорваться и изувечить себя, могут задеть оголенный электропровод. Вижу, вижу, вон они где, все вместе с детьми директора играют на опушке леса. Там можно, там не страшно — на душе стало спокойно. Поднимаюсь к водовозу, что стоит у барака, захотелось воды напиться. Вижу Анай в окружении возбужденных девушек-студенток.

Постепенно заметными становятся в Анай изменения, возьмите хотя бы ее внешний вид. Патимат говорила мне, что девушки пристыдили ее, мол, как можно жене такого человека, жене директора одеваться во что попало, нет, не годится. Следует быть нарядной. Вот они и сделали ей прическу, платье подшили, укоротили.

— Пойдем, пойдем, тетя Анай, нам это для концерта очень нужно. Ты не беспокойся, все будет в целости и сохранности.

— Я и не беспокоюсь, — каким-то уже изменившимся голосом улыбчиво говорит Анай.

— Анай, куда это они тебя тянут? — спрашиваю я, считая своим долгом быть к ней внимательным.

— Добрый день, Мубарак. Да вот случайно выскочило у меня, что в сундуке моем есть старинные наряды, так они и пристали, просят для концерта.