Ахмедхан Абу-Бакар – Опасная тропа (страница 19)
Нет, братцы, приятно ошибиться в человеке, когда тебе говорят, что он печется только о себе, что он эту стройку затеял, чтобы себе дом построить, что он никого не слушает, отвык слушать людей, что он стал черствым, несправедливым, особенно когда распределяют луговые участки частному сектору.
Да, в прошлом году, на самом деле, он нам выделил самый каменистый участок, о который коса моя билась и затупилась… Жена моя пошла к нему жаловаться.
— Ты же не чужой нам, родственник как-никак.
— Вот именно. Милая, родная моя родственница, пожалей же хоть ты меня. Зачем беспокоишь по пустякам… У меня и других дел по горло.
— А зимой, если от голода коровы мычать будут, без молока дети будут плакать, что я сделаю? — пожаловалась моя жена.
— Тогда приходи, Патимат, ко мне домой, да, да, прямо домой, клянусь, поделюсь с тобой последним куском. И моя Анай будет тебе рада.
Это все мне рассказала моя жена. Я был возмущен. Клял я его в душе на чем свет стоит. А теперь вижу: да, другой бы человек не выдержал на своих плечах все эти заботы, от тяжести слег бы или пустил бы все на самотек.
— Эй, что везешь? — кричит Ражбадин, остановив груженную камнем машину.
— Камень.
— Откуда?
— С карьера.
— Это разве камень, им только собак отгонять, — поднимается директор на колесо машины и смотрит в кузов. — Какая из них стена? Петух прокричит — свалится…
— Такой камень на карьере…
— Какой такой, а вон себе на стройку везете настоящий бутовый камень… Дьявол вас возьми. Для себя, что ли, я строю, для вас же… Так пусть же ваше сердце своим теплом коснется и общего дела.
— Правда, на карьере… — хотел оправдаться водитель самосвала. Видно, правильный он парень, и не его вина, что таким камнем нагружают его машину.
— Плевал я на ваш карьер-марьер, мне животноводческий комплекс нужен, а не курятник, понимаете вы или нет? Об этом вон и коровы мычат…
— Ну, я пойду, Ражбадин… — говорю я, желая разрядить атмосферу и спасти от его возмущения смутившегося водителя, который стоял перед ним, как жалкий ученик, не решивший задачу.
— Да, да, ты школу не забудь. И завтра зайдешь к прорабу или к начальнику. Он хорохорится, но человек он исполнительный. И вот, пожалуйста, будешь идти мимо, зайди ко мне, передай… — порылся он в карманах, нашел хрустящую, сложенную вчетверо бумажку, — передай Анай, путевку в санаторий ей раздобыл… — и вновь повернулся он к водителю самосвала:
— Кто в карьере готовит камень?
— Бригада Хаттайла Абакара.
— Голову сорву и не посмотрю, что он мой родственник. Зайца на вертел посадили, а он все думал, что с ним шутят. Так и скажи ему.
— Правильно, директор, из этих камней вон как трудно лепить стену, — кричит с лесов строящегося третьего блока каменщик, — какой уж тут план!..
— Время дорого, время теряем… — как бы в ответ бросает Усатый Ражбадин.
И я ушел, высчитывая в уме, сколько я заработаю за два месяца и что я куплю. Если даже по сто восемьдесят в месяц, то за два месяца будет триста шестьдесят. За сто шестьдесят куплю жене пальто, на оставшиеся — одежду детям, всем пятерым, и себе костюм недорогой. Смешно? Не смешно. А все-таки хорошо, что строится животноводческий комплекс.
По дороге, вспомнив о просьбе Ражбадина, свернул к его сакле. Никогда в его дом я не входил. Если в нашем ауле обо всех семьях узнают что-то, а потом говорят и передают, то этого нельзя было сказать о семье Ражбадина. Может быть, это объясняется тем, что мало к ним ходят, и семья, не считая самого директора, замкнутая и необщительная. Но люди строили всякие догадки. Год от года супруги отходили друг от друга, отношения становились холодными, и постепенно наступило равнодушие, не простое безразличие, нет, а угнетающее, терзающее душу сомнениями и тревогами состояние. И сколько бы Ражбадин ни пытался вернуть былое тепло в семейный очаг, ничего не получалось, — каждый раз он наталкивался на беспросветную покорность им же придуманной судьбы, на обреченность скоротать оставшиеся дни в этом ужасном состоянии. Как объяснить, как понять такую покорность «судьбе» со стороны Анай, кроме как неопознанной болезнью или же слабоумием. И вот с такими мыслями я вхожу в саклю Ражбадина. Да, жена моя права, — убогий вид сакли вызывает разочарование. Неужели бывший столько лет и председателем, и директором, этот Ражбадин не имел возможности построить себе дом? Крутая каменная лестница вела наверх, на второй этаж, я с трудом ее преодолел. На веранде Анай стирала белье. С тех пор, как я видел ее раньше, а времени прошло немало, лицо у нее как-то увяло, щеки запали.
— Добрый день, Анай.
— Добрый, добрый, Мубарак, как ты нашел дорогу к нам? — приветливо сказала она, чего я от нее никак не ожидал.
— Да вот, муж твой послал.
— А что, он уезжает куда? — в голосе ее прозвучала тревога.
И, глядя на нее, я отверг прежнее свое мнение о ней. Люди были неправы, когда говорили, что из нее и щипцами не вытянешь слова. Просто люди наговаривают. Очень даже общительная Анай, со мной ласкова.
— Не знаю, Анай, — передаю я ей бумагу.
— Что это? — взяла она мокрыми пальцами за краешек и положила на подоконник.
— Путевка для тебя, Анай, в санаторий.
— Зачем? Я же не больная. Какой санаторий, и дня не смогу, зря все это выдумывает Ражбадин. А может быть, он просто хочет избавиться от меня?
— Что ты, Анай, как ты можешь говорить такое? Он же…
— Да, да, я знаю, я плохая, он хороший, он добрый, великодушный…
— И нет ничего дурного, Анай, поезжай, отдохни месяц, тем более, путевка оплачена…
— Как вы живете, как дети? Я никуда не хожу, вот все на ферме да здесь… — проговорила Анай, и на глаза ее навернулись слезы, а может быть, это были капли воды от стирки.
Мне стало не по себе, и я поспешил уйти, какой-то все же неприятный осадок остался у меня от посещения этого дома. Что-то здесь было не так, что-то настораживало, какая-то напряженность чувствовалась даже в воздухе. Однако, по-моему, люди об Анай говорят несправедливо лишнее и незаслуженное. Сказано же: у одних даже вата шуршит, а у других и орехи не трещат.
СЕМЬЯ — УБЕЖИЩЕ ОТ ЖИЗНЕННЫХ НЕВЗГОД
Когда человек видит неладное в чужой семье, к своей он поневоле становится внимательнее и добрее. Может быть, это инстинкт самосохранения, а может быть, просто настороженность. Человек как бы боится проникновения вируса неприязни и отчужденности, разлада и недоброжелательности в свою семью. Да, да, как и любая другая заразная болезнь, так и семейные раздоры и ссоры могут передаваться. Не знаю как вам, почтенные, но мне не раз приходилось в этом убеждаться. Как говорится, привяжи осла рядом с быком, — перейдут либо масть, либо привычки. С этими вот мыслями переступил я порог своего дома и захожу к себе с таким чувством, будто меня долго не было, и я успел соскучиться по жене и детям. Они радуют мое сердце и тешат глаз. При виде меня младшая дочурка бросается ко мне на руки: «Папа, папочка пришел». А с остальными детьми возилась жена:
— Зейнаб, оставь в покое швейную машину. Мина, где ты?.. Фарида, иди за водой, Хасан, поешь все… Что с вами мне делать?
Хасан, как всегда веселый и оживленный, подбегает к маме, обнимает ее и поет:
— Да, это мне и остается, сыночек дорогой, ты же ничего не поел. Ну-ка пойдем, поешь… — берет его на руки Патимат.
— А ты, мамочка, тоже не ела, — обнимает он маму.
— И мы поедим. Вот и папочка вернулся. Давай спросим, что папочка хочет?.. — спохватывается Патимат. — Есть у нас суп перловый, могу яичницу сделать, колбасу пожарить… или консервы рыбные открыть?
— Что ты, то и я, — говорю, протягивая из кулька каждому по конфете, — остальное маме. Хватит, хватит, сладкого много нельзя, вон у Хасана зубы выпадают, старик, старик, эй, дедушка, сколько тебе лет?
— Зато у меня новые вырастут, — бросается ко мне с кулачками малыш.
— Но как хорошо, что на улице соседского бычка нет, а?
— Ты его пих-пах и убил.
— И мы с ним что сделали?
— Мы его съели.
— Правильно. А у Фариды почему глаза красные? Ну-ка, покажись, доченька.
— Ты бы к врачу ее сводил. Она давно жалуется на глаза, плохо стала видеть, — замечает жена.
— А почему раньше об этом мне не сказала?
— Как не сказала? Разве у тебя есть время о семье заботиться? — Нет-нет, да моя жена бросает такие камни в мой огород.
— Иди за водой, вернешься, мы к врачу сходим, — ласково говорю я дочери.
— А глазного врача нету.
— Где он?
— В отпуск уехал.
— Так, так, с глазами шутить нельзя. Мы с тобой сегодня же поедем в район, да, да, поедем. На машину у меня деньги есть, рубль туда и рубль обратно.
— Папа, и меня покатай! — просит Зейнаб.
— У меня больше нет денег. Вас потом покатаю, обязательно… с завтрашнего дня я начинаю работать на строительстве… подзаработаю не меньше четырехсот рублей и… — говорю я, опережая время, выдавая желаемое за действительное. Не люблю я заранее что-то предполагать, потому что часто приходилось разочаровываться, но на этот раз не удержался.