Ахмед Рушди – Восток, Запад (страница 25)
– Сэры, сэры, нет, сэры, нет, это не те женщины, женщины махараджи на четвертом этаже, сэры, нет, Богом клянусь. – Это была самая длинная фраза, какую ему удалось произнести с той поры, как инсульт затронул речевые центры.
В дверях, привлеченные воплями привратника и плачем Шехерезады, появились люди, и оба “битла” закивали головой с серьезными лицами.
– Ошибка вышла, – извиняющимся тоном сказал матери первый “битл” и буквально поклонился в пояс.
– Со всяким может случиться, – удрученно добавил второй.
Они повернулись и пошли было прочь. Но возле Месира замедлили шаг.
– А тебя я помню, – сказал парень с ножом. – “Самолет. Его нет”.
Он коротко взмахнул рукой, и старый Миксер упал на тротуар, зажимая рану в животе, из которой хлынула кровь.
– Теперь порядок, – сказал парень и двинулся дальше.
Поправляться он стал к Рождеству; в письме к домовладельцу мать назвала его “рыцарем в сияющих доспехах”, написала, что уход за ним хороший, и выразила надежду на то, что место уборщика останется за ним. Миксер по-прежнему жил в своей крохотной каморке на первом этаже, а обязанности его выполняла временная прислуга. “Наш герой заслуживает самого лучшего”, – написал в ответ домовладелец.
Оба махараджи вместе со всей своей свитой съехали раньше, чем я приехал домой на рождественские каникулы, так что ни “битлы”, ни “роллинги” больше нас не навещали. Мэри-Конечно проводила внизу все свободное время, но, взглянув на нее, я заволновался за свою старую айю больше, чем за Миксера. Мэри постарела, поседела и выглядела так, будто вот-вот рассыплется.
– Мы не хотели тебя тревожить, пока ты был в школе, – сказала мать. – У нее нелады с сердцем. Аритмия. Не постоянная, но…
За Мэри волновались все. Муниза забыла о своих приступах гнева, и даже отец изо всех сил старался держать себя в руках. В гостиной поставили и нарядили елку. Елку мы ставили впервые, и, глядя на нее, я понял, насколько дело серьезно.
В Сочельник мать спросила Мэри, не хочет ли та послушать, как мы поем рождественские гимны. Шесть листков с написанными текстами уже лежали, подготовленные заранее. Мы спели “О, явись”, и я превзошел себя, вспомнив латинский текст весь до конца. Мы вели себя безупречно. Муниза, правда, предложила было вместо этой скукотищи спеть что-нибудь вроде “Покачаться на звезде” или “Хочу взять тебя за руку”, но это была шутка. Вот такой и должна быть семья, подумал я тогда. Так и надо жить.
Но мы-то всего-навсего притворялись перед Мэри.
За месяц с лишним до этого, в школе, я наткнулся на мальчика, американца, лучшего игрока в регби, звезду школьной команды, который стоял и плакал в галерее часовни. Я спросил, в чем дело, и он ответил, что убит президент Кеннеди.
– Не верю, – сказал я, но тотчас поверил. Звезда футбола рыдал навзрыд. Я взял его за руку.
– Когда умирает президент, нация сиротеет, – наконец выговорил он, повторив затасканную фразу, которую услышал, может быть, по “Голосу Америки” и теперь собезьянничал, но по-настоящему горько.
– Как я тебя понимаю, – солгал я. – У меня только что умер отец.
Болезнь у Мэри была загадочная; она то начиналась, то проходила без всякой видимой причины. Врачи полгода обследовали Мэри и каждый раз в конце концов пожимали плечами; никто не понимал, в чем дело. “Объективно”, если, конечно, оставить в стороне тот факт, что время от времени сердце у нее принималось биться, как лошади в “Неудачниках”, где Мэрилин Монро не может смотреть, как их пытаются заарканить, Мэри была абсолютно здорова.
Весной Месир вернулся к работе, но словно потерял интерес к жизни. Глаза его потускнели, он замкнулся и почти перестал улыбаться. Мэри тоже погасла. Они также вместе пили чай, грели перед камином хлеб, смотрели “Флинтстоунов”, но все равно что-то изменилось.
В начале лета Мэри объявила о своем решении:
– Я знаю, чем я больна, – сказала она моим родителям. – Мне нужно вернуться домой.
– Но айя, – возразила мать, – тоска по дому не болезнь.
– Бог знает, чего ради мы сюда приехали, – сказала Мэри. – Я больше не могу. Нет, конечно, ни в коем случае.
Решение ее было бесповоротно.
Англия разбила ей сердце, разбила тем, что была не Индия. Лондон убивал ее тем, что он не Бомбей. А Миксер? – подумал я про себя. Наверное, убивал ее тем, что он больше не Миксер. Или, может быть, сердце ее, заарканенное любовью, любовью к Западу и любовью к Востоку, разрывалось между ними на части и билось, как киношные лошади, которых тянут в разные стороны Кларк Гейбл и Монтгомери Клифт, и она поняла: чтобы жить, ей придется выбрать? – Мне нужно домой, – сказала Мэри-Конечно. – Да, конечно. Бас[69]. Хватит.
Тем летом 64-го года мне стукнуло семнадцать. Шандни вернулась в Индию. Польская девочка Розалия, подружка Дюрре, сообщила мне, жуя сандвич в магазине на Оксфорд-стрит, что она помолвлена с “настоящим мужчиной” и мне придется о ней забыть, так как Збигнев очень ревнивый. Когда я шел назад к подземке, голос Роя Орбисона[70] пел у меня в ушах “Все кончено”, но дело-то было в том, что ничего никогда и не начиналось.
В середине июля нас покинула Мэри-Конечно. Отец купил ей билет до Бомбея, и в то последнее утро всем было горько и тяжело. Когда мы снесли вниз ее чемоданы, привратника Месира на месте не оказалось. Мэри не постучалась к нему в дверь, а прошла прямиком через дубовый вестибюль, где сверкали на стенах отполированные зеркала и медные рамы, села на заднее сиденье нашего “форда-зодиака” и так и сидела, с прямой спиной, сложив на коленях руки и глядя перед собой. Я знал и любил ее всю свою жизнь.
Мэри оказалась права. В Бомбее аритмия прошла, и, судя по письму ее племянницы по имени Стелла, на сердце Мэри не жалуется и сейчас, а ей девяносто один год.
Вскоре после ее отъезда отец объявил о намерении “переменить место жительства” и перебраться в Пакистан. Как всегда, это был приказ, без обсуждений и без объяснений. В конце лета отец сказал об этом домовладельцу, семья вскоре уехала в Карачи, а я вернулся в школу.
Через год я получил британский паспорт. Думаю, мне повезло только благодаря Додо, который, несмотря на партию в шахматы, все-таки не стал мне врагом. Этот паспорт сделал меня свободным во многих смыслах. С ним я мог ехать, куда захочу, и выбирать то, что хочу, не спрашивая отцовского разрешения. Но арканы на шее никуда не делись, остаются они и по сей день и тянут меня в разные стороны, на Запад и на Восток, затягивая петлю все туже и требуя:
Я лягаюсь, встаю на дыбы, храплю, заливаюсь ржанием. Я не желаю выбирать себе новые путы. Прочь, ремни и арканы, прочь, я не могу больше! Слышите? Я отказываюсь от выбора.
Примерно через год после того, как мы уехали из Ваверлей-хауза, я оказался неподалеку и решил заглянуть к Ухажерчику. Сгоняем разок-другой партию, подумал я, и он опять сделает из меня котлету. В пустом вестибюле, где не было ни души, я постучался в каморку. Дверь мне открыл незнакомый человек.
– А где Миксер? – воскликнул я, от неожиданности громко. – То есть привратник, то есть мистер Месир.
– Привратник здесь я, – сказал человек. – Не знаю никаких миксеров.
Благодарности
Шесть рассказов из этой книги уже раньше были опубликованы, но в несколько иной версии. Впервые они появились на свет в следующих изданиях:
“Добрый совет дороже рубина” – в
“Гармония сфер”, “Чеков и Зулу” и “Ухажерчик” печатаются впервые.
“Гармония сфер” в некоторых вопросах, касающихся оккультизма, опирается на работы Джеймса Уэбба, в особенности на “Тайны оккультизма” (
Автор хотел бы выразить свою благодарность музыкальной корпорации
Шахматный матч, описанный в том же рассказе на странице 217, по сути, представляет собой отчет о шахматной партии, сыгранной между С. Решевским и М. Найдорфом в 1957 году, которая приводится в книге Ирвинга Чернева “Самые поучительные из всех когда-либо сыгранных партий” (
Автор также благодарит за помощь Билла Бафорда, Сюзанну Клэпп и Боба Готтлиба; Сонни Мехта и Эрролла Макдональда, а также Френсис Коэди и Кэролайн Мишель.