Ахмед Рушди – Восток, Запад (страница 22)

– Вот какая джамбалайя, Джамба-айя влюблена! – кричала Дюрре, и Мэри густо, по-настоящему краснела. И мы дружно и плавно – ой-вой-вай – заводили модную в те времена “Джамбалайго”. Но если Шехерезада начинала плакать, то входил отец – голова, как у быка, вперед, из ноздрей дым… Да, тогда нам не помог бы даже волшебный талисман.

К тому времени, когда отец решил переселиться в Англию всей семьей, я уже год проучился в закрытой школе. Это решение, как и все свои решения, он принял сам, ничего не объясняя и не обсуждая ни с кем, даже с матерью. Вначале, сразу после приезда, отец снял две квартиры в Бейсуотере на одном этаже в довольно обшарпанном доме с названием Грэм-корт, на тихой, ничем не примечательной улочке, которая шла от куинсуэйского кинотеатра “Азбука” до Порчестерских бань. Одна квартира предназначалась для него, а в другой жили мать, три девочки, айя, а на каникулах еще и я. В Англии, где можно было свободно купить алкоголь, отец не стал добродушнее, и потому вторая квартира была для нас в некотором смысле спасением.

Чуть ли не каждый вечер он выпивал бутылку красного “Джонни Уокера”, разбавляя его содовой из сифона. Когда он пил, мать не осмеливалась пересечь лестничную площадку.

– Он строит мне рожи, – говорила она.

Айя Мэри относила ему обед и отвечала на телефонные звонки (если отцу было что-нибудь нужно, он нам звонил). Не знаю почему, но приступы пьяной ярости никогда не были направлены против Мэри. Она говорила, это потому, что она старше отца на девять лет и умеет поставить его на место.

Но через несколько месяцев отец снял другую, четырехкомнатную квартиру в новом месте, немногим получше прежнего. Это был дом на Кенсингтон-корт В-8, который назывался Ваверлей-хауз. Среди жильцов в доме оказался даже не один, а сразу два махараджи – махараджа П., легкомысленный и веселый, и махараджа Б., о котором я уже упомянул. Квартира для такой семьи была тесная: мать с отцом и крошкой Шухерозадой (как все чаще ласково стали ее называть сестры) поселились в большой спальне, мы втроем в другой, совсем маленькой, а бедная Мэри, как ни стыдно признаться, спала на соломенном тюфяке, который вечером расстилала на ковре в гостиной. В третьей спальне отец устроил себе кабинет, где стояли телефон, Британская энциклопедия, журналы “Ридерз дайджест” и запиравшийся на ключ шкафчик под телевизором. Войти туда можно было только с риском для жизни. Там было лежбище Минотавра.

Однажды утром мать уговорила отца сходить в аптеку купить что-то для маленькой. Вернувшись, он вошел в комнату, держась рукой за щеку, и глаза у него были, каких я никогда не видел – обиженные, как у ребенка.

– Она меня ударила, – жалобно сказал он.

– Как! Ай боже мой! Что ты говоришь? – засуетилась мать. – Кто тебя ударил? Тебе больно? Покажи-ка, дай я посмотрю.

– Я ничего не сделал, – сказал отец, стоя посреди комнаты, все еще с аптечным пакетом в другой руке, щеки у него горели и стали похожи цветом на Миксеровы перчатки. – Я спросил все по списку. Она сначала была такая приветливая. Я попросил детскую смесь, детскую присыпку “Джонсона”, мазь для десен, и она все принесла. А потом я спросил, есть ли у нее соскИ, и она дала мне пощечину.

Мать пришла в ужас.

– За это?

Мэри тоже возмутилась.

– Что за безобразие! – поддержала она мать. – Я была там, в этой аптеке, есть там сошки, на витрине, большие и маленькие.

Дюрре и Муниза попадали на пол. Они обе катались со смеху и дрыгали ногами.

– Ну-ка немедленно закройте рты, вы, обе, – приказала мать. – Какая-то сумасшедшая ударила по лицу вашего отца. Что тут смешного?

– Быть не может, – простонала Дюрре. – Ты подошел к девушке и сказал… – Тут она снова схватилась за живот и затопала ногами, – “есть ли у вас соски”?

Отец окончательно побагровел, что означало, что он сердится. Дюрре постаралась побыстрее справиться с новым приступом смеха.

– Папа, – наконец сказала она, – нужно было спросить не соски, а соски, соски – это на груди.

Мать и Мэри невольно прыснули, прикрыв рот ладошкой, а отец смутился.

– Какое бесстыдство, – сказала наша мать. – Надо же, так одинаково все назвать!

От огорчения она даже прикусила язык.

– Англичане есть англичане, – вздохнула Мэри-Конечно. – Но все-таки это слишком. Да, конечно, даже для них.

Я люблю вспоминать этот случай, потому что мы впервые в жизни увидели, как отец смутился; история стала семейной легендой, а девушка из аптеки – объектом величайшего восхищения. (Мы с Дюрре зашли в эту аптеку, чтобы на нее посмотреть, простенькую девушку лет семнадцати, невысокую, с большой и очень даже заметной грудью, а она, услышав, как мы шепчемся, окинула нас таким свирепым взглядом, что мы удрали.) Но кроме всего прочего, еще и потому, что благодаря всеобщему хохоту мне удалось скрыть, что и я, прожив в Англии уже целый год, сделал бы ту же ошибку, что и отец.

Проблемы с английским были не только у айи и у родителей. Мои школьные приятели не раз дразнили меня, когда я на свой бомбейский манер говорил “возрастание” вместо “воспитание” (“Ну и где это ты возрос?”), “втройне” вместо “в-третьих” и любую пасту называл лапшой. До того случая у меня не было ни малейшей возможности выяснить разницу между соскАми и сОсками и таким образом пополнить свой словарный запас.

Когда Миксер пришел за Мэри, я почувствовал легкий укол ревности. В старом костюме, который стал ему чересчур свободен, так что брюки пришлось подтянуть ремнем, замирая от благоговения, он позвонил в нашу дверь, а в руках, наконец без перчаток, держал розы. Открывший ему отец окинул Миксера испепеляющим взглядом. Отец был немножко сноб и страдал от того, что в квартире отсутствует вход для слуг, так что пришлось открывать и уборщику, будто бы он принадлежал к тому же самому кругу, что и мы.

– Мэри, – выдавил из себя Миксер, облизнув губы. – Мисс Мэри, пришел, увидеть, я.

– Подождите, – сказал отец и захлопнул дверь у него перед носом.

С тех пор каждый день Мэри-Конечно после обеда встречалась с Миксером, хотя их первая прогулка едва не закончилась печально. Миксер решил показать ей “Запад”, то есть еще так и не виденный ею туристский Лондон, но при входе на эскалатор на станции “Пиккадилли-сёркус”, пока Месир, с трудом выговаривая слова, читал для Мэри плакаты, которые та сама прочесть не могла – “Расстегни банан” и “Бреем чисто, чисто бреем”, – край сари затянуло под ленту, отчего все ее одеяние моментально стало разматываться. Мэри, как юла, завертелась на месте и изо всех сил завопила: “О баап! Баап-ре! Баап-ре-баап-ребаап-ре!”[64] Месир спас ее, нажав на кнопку аварийного выключателя раньше, чем сари успело размотаться до конца, показав всему миру ее нижние юбки.

– Ах, Ухажерчик! – всхлипывала она потом у него на плече. – Пожалуйста, никаких эскалаторов, нетнет-нет, ни в коем случае!

Мои собственные любовные устремления целиком сосредоточились на лучшей подружке Дюрре, польской девочке по имени Розалия, которая по выходным работала в магазине Феймана на Оксфорд-стрит. И все мои выходные в течение целых двух лет были отданы ей. Иногда Розалия позволяла мне сопровождать ее на обед, и я покупал ей кока-колу или бутерброд, а однажды пошла со мной на стадион, где мы, стоя в верхнем ряду, смотрели первый матч Джимми Гривза за “Спурс”. “Давай, давай, Джимми!” – усердно орали мы. После матча она позвала меня в заднюю комнатку за прилавком, где позволила поцеловать себя два раза и коснуться груди, но это было все, чего я добился.

Потом у меня объявилась дальняя родственница по имени Шандни, сестра матери которой вышла замуж за брата моей матери, но потом, правда, развелась. Шандни была на полтора года меня старше и до того сексуальна, что при одном взгляде на нее делалось дурно. Она училась классическим индийским танцам, сразу и одисси, и бхарат натьям, в обычной жизни носила черные узкие джинсы и черную облегающую водолазку и время от времени брала меня с собой к Банджи, а там была знакома едва не со всеми в толпе завсегдатаев, так или иначе связанных с народной музыкой, и звали ее там все Лунный Свет, то есть Шандни, но по-английски. Я курил с ними без перерыва, а потом бегал в туалет, где меня рвало. Шандни могла свести с ума. Мечта тинейджера, струящийся Лунный Поток в черных одеждах, пролившийся на землю, подобно богине Ганга. Но я для Шандни был всего-навсего желторотый какой-то там брат, с которым она возилась, потому что сам он еще ничего в жизни не соображает.

Детка, приходи сегодня ночью, – голосили на тирольский лад “Времена года”. И я точно знаю, что при этом они чувствовали. – Приходи-ходи-ходи сегодня ночью. И покрепче обними, когда придешь.

Они ходили гулять в королевский парк в Кенсингтоне. – Пэн, – говорил Миксер, показывая на статую. – Маачик. Потеряли. Так и не вырос.

Они ходили в “Баркере & Понтингс” и в “Дерри & Том”, будто бы подбирая себе мебель и занавески для дома. Бродили по супермаркетам, будто бы выбирая деликатесы для праздничного обеда. У него в закутке со входом из вестибюля пили чай, который он называл “обезьяньим”, и “жарили” пресный хлеб на решетке электрического камина.

Благодаря Месиру Мэри наконец получила возможность смотреть телевизор. Больше всего ей нравились детские программы, в особенности та, которая называлась “Флинтстоуны”. И как-то раз, смущенно хихикая от своей неожиданной смелости, она сказала, что Фред и Вильма точь-в-точь ее сахиб и бигум сахиба[65], а Месир, с не меньшей отвагой, показал пальцем на Мэри, потом на себя, широко улыбнулся и произнес: “Раббл”.