Ахмед Рушди – Гримус (страница 43)

– Входите.

– Ирина Натальевна, – сказал он ей, поправляя плохо сидящие брюки. – Вечер совершенно испорчен вашим отсутствием.

– Садитесь, Григорий, – ответила она, намеренно опуская обращение «дядя», как звала его всю жизнь, и похлопывая рукой по одеялу. – Садитесь и расскажите мне, что там происходит. Что Маша, хороша ли она?

– Может ли Маша быть хороша? – проговорил Паташин и подмигнул Ирине.

– Старый медведь, – засмеялась она, – вы просто мастер такта.

– А вы, Ирина, – сказал Паташин, мягко приподнимая ее подбородок кончиками пальцев, – слишком умны и уравновешенны и можете ожидать в жизни большой удачи. Я смотрю в ваши глаза и вижу там ум. Я смотрю на ваше тело и вижу в нем предчувствие. Вам нужно учиться лицемерию, учиться скрывать ум в глазах и приучать к разумным желаниям свое тело.

– Чтобы умереть старой девой, – снова засмеялась Ирина. – Я такая, какая есть.

– Да, это так, – задумчиво протянул Паташин. Его рука не отпускала подбородок; затем он передвинул ее к щеке. Ирина потерлась о ласкающую руку. Рука была холодной.

– Никто ведь не хватится вас, – прошептала она. – Немного времени у вас есть.

Паташин расхохотался.

– Соблазнить вас, Ирина Натальевна, шансов нет, – сказал он затем. – Если вам угодно мужчину, вы сами все сделаете. Если же нет… – Паташин пожал плечами.

– Заприте дверь, – приказала она.

Ей пришлось вытерпеть вид разоблачающегося великого мужчины, а это зрелище достаточно унылое. Паташин избавился от своей гениальности вместе с воротничком и жилетом; бросив одежду на стул, он предстал перед ней с заросшей седыми волосами грудью. В его глазах читалось вожделение. Ирина закрыла глаза, отчаянно желая никогда не состариться.

– Надеюсь, вам не было больно? – спросил он ее, когда все закончилось.

– Нет, – совершенно ровным голосом ответила она. – У верховой езды есть свои преимущества.

– Мне нужно идти, – забеспокоился Паташин, и она стала свидетельницей его обратного превращения в салонного льва. Пока он поправлял волосы и расчесывал бороду, она сказала:

– Быть соблазненной гением. Что за начало!

Григорий Паташин пошел к двери, бросая на ходу:

– Кого из нас соблазнили, хотел бы я знать?

После того вечера с Григорием Паташиным Ирина не только возненавидела старость; он толкнул ее прямиком в объятия прекрасного, глупого и юного Александра Черкасова. Таким образом, в беде, постигшей ее детей, был виноват именно Паташин. Она вышла замуж за его полную противоположность, и это была его ошибка. Кроме того, возможно, что она отчасти перенесла свои чувства к сестре Маше на Эльфриду. Несоответствие здесь было только одно: красота Эльфриды.

И вот еще о Григории Паташине. Он наградил ее страстью ко всему запретному, потому что запретное напоминало ей о том вечере, а значит, о юности…

Взлетающий Орел, конечно же, был запретным плодом…

Тогда она была Эльфридой Эдж. Дочуркой миссис Эдж. Милая Эльфрида, такая славная девочка. Знаете, ее отец бросился с крыши своего дома. Она видела в окно, как он пролетел мимо, и сказала потом, что подумала, это обвалилась дымовая труба. Всегда такая уравновешенная, она легко перенесла смерть отца. Хорошо обеспечена, это уж конечно, просто купается в деньгах, ей достались от родственников животноводческие фермы и всемирно известная коллекция марок. «Моя маленькая черная марка» – так он ее звал, а она всегда была бледная как мел; ужас, но с деньгами можно скоро утешиться, верно? Такая милая девушка, всегда спокойная, маленькая мисс снежинка, выглядит тихоней, такое дурно говорить, только маленькие девочки в девять лет должны плакать чаще. Нет, миссис Эдж больше не живет здесь, уехала куда-то в чужие края, развлекается с местными, и это понятно, внешность-то еще при ней, о веселых вдовах вы здесь ни от кого слова плохого не услышите. Когда Эльфрида выросла, только и делала – настоящее сокровище, – что помогала пожилым, ходила за орущими детками молодых родителей, все книжки читала, да шила, да готовила, а ведь молодые леди в восемнадцать должны развлекаться чаще.

Эльфрида Эдж Не горевала: Сама с собой играла Иль помогал ей Редж.

– Эй, Эльфрида, пойдем пройдемся.

– Нет, спасибо, что-то не хочется.

– Пойдем, я покажу тебе моего петушка.

– Твой петушок меня совершенно не интересует.

– Спорим, ты в жизни ни одного петушка не видела.

– Нет, видела.

– Нет, не видела.

– Нет, видела.

– А вот мать твоя точно насмотрелась. И черные видела, и коричневые, и желтые, небось, и голубые, как у тех арапов, которые себя красят.

– Оставь мою мать в покое.

– Если уж она такая любительница, то ты тоже должна быть не прочь.

– Реджи Смит, у тебя самый грязный язык в школе.

– А у тебя всегда самые чистые переднички.

…большой грязный мужик с болтом в фут длиной да еще и художник жил с богемными типами на берегу моря так что должен был хорошо разбираться в этом деле И с ней в постели все пыхтел так что она сказала А почему бы и нет никогда не знаешь чего лишаешься пока не попробуешь и он сказал ладно куколка и открутил его и у него резьба в дырке где раньше был болт и он вкрутил его ей а у нее тоже резьба и она проснулась разочарованная а все простыни мокры от пота…

Лишь потому, Что мама это делает, Не значит, что и я должна, Лишь потому, Что папа это делал, Не значит, что и я хочу.

Когда Игнатий Грибб прислал письмо, в котором сообщил, что отказывает в зачислении, она поняла: это конец. Если она не смогла попасть в этот колледж, то ей уже никогда не попасть ни в какой другой, и значит, на этом все. Ученая Эльфрида, тихоня Эльфрида, пришел конец твоему учению. Но вот что еще он написал ей в своем письме: «…если мой отказ огорчит вас, то смею надеяться, что утешу вас, признавшись, сколь очаровательной я вас нахожу, и, если вы не поступите в университет, я был бы рад предложить вам место моего секретаря. Прошу серьезно об этом подумать».

Они были парой заблудших душ в мире не сбывшихся надежд. То, что они поженятся, было ясно с самого начала. Заполучив в жены красавицу, ослепляющую красотой весь потрепанный студенческий городок, он перестал был вечным посмешищем. Получив такого мужа, как он, она вполне могла считать себя умной – стоило только поверить в его мудрость. Они отлично знали недостатки друг друга и относились друг к другу бережно и уважительно, все насмешки, все злословие мира были им нипочем. Остров Каф стал для них счастливым отдохновением; здесь он нашел самоуважение, а она могла спокойно лелеять свою любовь. Игнатий, названный в честь святого темных ночей, – центр ее вселенной и любовь. Важнее всего была любовь. Быть влюбленной – вот что было важнее всего.

Пески времени текут к новому Истоку.

Ирина и Эльфрида, обе израненные юностью, – одна пыталась сохранить ее, навсегда погрузившись в ее невинность, другая цеплялась за мысли о грехах, и порой мысли превращались в поступки. Такие похожие, но такие разные. Так же, как плато аксона и К.

Несколько дней Взлетающий Орел жил настоящим, позволил течению событий увлечь его, унесся в потоке необузданных чувств, передал себя в их власть и выбросил из головы все мысли о Гримусе, Птицепес и Вергилии. Довольно для каждого дня своей заботы.

«Жить настоящим» – какое емкое выражение. Позже он вспомнит, что говорил ему Вергилий: «В жизни любого человека есть высший пик. Момент, в который все обретает смысл».

Для Взлетающего Орла этот миг наступил в тот день, когда он занимался с Ириной Черкасовой любовью в седьмой раз.

Они впервые делали это в постели. Черкасов снова ушел в «Дом взрастающего сына», и Ирина решила воспользоваться удобным случаем. Ее спальню освещала единственная свеча. Ирина была ненасытна и монархически властна; Взлетающий Орел был как раз в подходящем настроении, чтобы исполнять все ее требования. Их ночь была яростной, переполненной жадным насилием, они напоминали зверя о двух спинах; в пылу этой схватки Взлетающего Орла посетило видение.

В колышущемся свете свечи лицо Ирины вдруг приобрело эльфийскую бледность лица Эльфриды; ее извивающееся тело стало телом Эльфриды, стоны – стонами Эльфриды. На короткий, как вспышка молнии, миг обе женщины словно бы слились в одну, соединенные силой порыва его любовной страсти. Видение ушло, но ощущение осталось; по окончании любовного акта в омытой желтым светом комнате Взлетающий Орел откинулся на спину и поразился этому чуду.

Так оно и было: в неприкрытой похоти Ирины он искал утонченность – да, и чистоту – Эльфриды, святость, которая поднимала ее красоту выше красоты графини; в то же самое время он желал, чтобы чувственная раскрепощенность Ирины проникла в самоограничительную мораль Эльфриды. В них были единство и борьба противоположностей: невинность Эльфриды и страстность Ирины, свобода Ирины и скованность Эльфриды. Их отношение к мужьям резко отличалось, они находились на различных полюсах теплоты. Их связывал только Взлетающий Орел. Как Эльфрида любила его, но не позволяла своей любви поглотить себя, так Ирина похотливо желала его и легко отдавалась своей похоти. И в той, и в другой царила незавершенность; их завершенность достигалась через его посредство. Их лица, тела, даже души были видны ему как на ладони, слитые воедино. Заниматься любовью с Ириной означало спасать Эльфриду от ее разочарований; а целовать Эльфриду в щеку означало освобождать Ирину от похоти. Эльфрина, Ирида, Эльфрида, Ирина.