Ахмед Рушди – Гримус (страница 41)
Игнатий Грибб глубоко вздохнул.
– Болезнь Гамлета, – заметил он. – Я имею в виду сомнение. Оно его и сгубило. Другой пример – старинная история о Фоме Неверующем. Есть вещи, сомневаться в которых просто смешно. Вы согласны?
– Э-э… – протянул Взлетающий Орел, у которого от выпитого в голове был туман, но Игнатий Грибб уже ни на что не обращал внимания. Он увлекся.
– Необходимо только одно – четко различать границу между одержимостью и фанатизмом. Фанатик не владеет собой, это одна из форм безумия. Фанатизм ведет к тирании и гнусным преступлениям. А одержимость – наоборот. Она создает симфонии и великие полотна. Пишет романы и сдвигает горы. Это высший дар человеческой расы. Отрицать его – значит отрицать нашу природу. Какой толк от бессмертия, если мы не используем его для исследования своих самых глубоких увлечений? Какой тогда толк в острове Каф?
– Вергилий Джонс считает, что здесь все поставлено с ног на голову. Он говорит, что остров сам порождает необходимость… что в поле Эффекта выживает только одержимый разум.
– И как раз этот миф, – сказал Игнатий Грибб, – ваш основной интерес и призван разрушить.
В первый раз за все время Эльфрида решилась вставить слово.
– Взлетающий Орел, – начала она, – вы не возражаете, если я буду называть вас так, ведь мы теперь друзья?.. Мне кажется, что вы очень легко поддаетесь чужому влиянию. Этот мистер Джонс не должен так сильно терзать ваш разум. Вам надо забыть его и его безумства… вам он больше не нужен.
В голосе миссис Эльфриды отчетливо прозвучала нотка отчаяния.
– Забыть его, – повторил Взлетающий Орел и, отключившись, упал лицом в суп.
XLIV
– Эльфрида, – спросил Взлетающий Орел, – вы случайно не знаете мою сестру? Ее зовут Птицепес.
Глаза Эльфриды расширились; в конце концов она пробормотала:
– Мне… Мне знакомо это имя. Она ваша сестра?
Взлетающий Орел кивнул и заметил, что к Эльфриде возвращается стальное самообладание.
– Боюсь, у меня для вас плохие новости, – сказала она. – Ваша сестра умерла.
– Откуда вам это известно? – тихо спросил Взлетающий Орел.
– От Игнатия, – ответила Эльфрида. – Он сказал… что она пропала… что она, скорее всего, умерла. Мне очень жаль.
Она избегала встречаться с ним взглядом, высматривая что-то в шитье, которое лежало у нее на коленях.
– Приглашаю вас сегодня после полудня к себе на крокет, – сказала Ирина Черкасова.
– Я не умею играть в крокет, – ответил Взлетающий Орел.
– Тогда это будет новый опыт, – улыбнулась графиня. – Когда играешь в игру, в которой ничего не понимаешь, то узнаешь о себе много нового. Например, о пределах своих возможностей.
– Не сомневаюсь, что Взлетающий Орел отлично осведомлен о своих возможностях, – резко вставила Эльфрида.
Ирина выгнула бровь.
– Я просто пошутила, – весело ответила она.
– С удовольствием сыграю с вами, – сказал ей Взлетающий Орел.
Эльфрида промолчала.
В течение следующих дней Взлетающий Орел большую часть времени проводил с Ириной и Эльфридой. Изыскания Грибба и леность Черкасова заставляли женщин искать общества друг друга; они, очевидно, были рады компании Взлетающего Орла и в его присутствии словно молодели. Он же благодаря им обретал убежище, укрытие от мыслей и страхов, такое же, каким был «Дом взрастающего сына» для Вергилия Джонса. Рядом с Ириной и Эльфридой роль страуса становилась для него и возможной, и приятной.
Естественно, не последнее значение имел здесь и зов плоти. Взлетающий Орел знал, что как мужчина довольно привлекателен. Знал он и то, что неотразимым его назвать нельзя. И причины того, что он оказался во главе треугольника, двумя другими вершинами которого были эти женщины, вероятно, заключались в чем-то ином, чем просто в зове плоти. Одним из главных факторов был связанный со Взлетающим Орлом дух новизны. Для Эльфриды и Ирины он был Незнакомцем, тайной, новым живым существом, которое так хотелось исследовать.
Что касается Ирины, ее не оставляющее сомнений желание заполучить его объяснялось довольно легко. Она явно презирала мужа; Взлетающий Орел был для нее выходом из ловушки, способом выразить графу свое презрение, рассеять утомительную моногамию ее брака. Простейший, классический случай усталой, несчастной жены, открывшей возможность новых ощущений.
По невысказанному мнению Взлетающего Орла, в своем несчастье Ирина даже находила какое-то удовольствие, а ее двойная неудача, в материнстве и замужестве, давно уже стала эмоциональной опорой, почвой, на которой можно было взрастить сочувствие или восхищение. Позволив себе затеять с Ириной интрижку, он будет вынужден разделить с ней груз ее несчастий. При этом Ирина была несомненной сиреной, а сирена – это пожирательница мужчин. Однако, несмотря на все это, она была женщиной красивой, манящей, а кроме того, уже сама дала понять, что готова к близости с ним.
Взлетающий Орел находил эту готовность небольшим недостатком. Недосягаемое привлекало его гораздо сильнее, и Эльфрида с ее столь частыми признаниями в любви к своему гному-ханже была гораздо ближе к тому, чтобы выглядеть недосягаемой. Взлетающий Орел не знал даже, симпатичен он ей или нет. Ни слова не было произнесено; свои надежды он основывал только на нескольких взглядах, на легком касании тел, на неуловимых паузах перед очередным признанием в любви к Игнатию, на едва приметном раздражении, звучащем в голосе миссис Грибб в присутствии открыто флиртующей Ирины. Все это могло быть просто плодом его воображения.
Но если его догадки все-таки содержали долю истины, тогда открывался простор для новых терзаний. Возможно, Эльфрида любит мужа не так сильно, как убедила себя. Но если так, в чем причина такой глубокой супружеской преданности? Может, эта внешне естественная, всепоглощающая страсть лишь еще один способ жить одержимо, как того требует Путь К.? И если он прав и она тоже хочет его, то чем это можно объяснить? Восстанием против Игнатия (как у Ирины против Черкасова)? Взлетающий Орел покачал головой. Может быть, он недооценивает себя.
Конечно, истинные причины беспокойства двух граций, связанные с его появлением, Взлетающему Орлу не были известны. Так что все его размышления вели только к части истины.
Таинственная природа острова Каф в эти дни заявила о себе лишь однажды, но случившееся разрешило неопределенность отношения Эльфриды к Взлетающему Орлу. Птицепес больше не давала о себе знать, а тихий вой в глубине его сознания как будто бы совсем стих. Казалось, сам остров чего-то выжидал. Впоследствии это время будет представляться ему длинной веревкой, которую кто-то отмотал ему, – веревкой достаточно длинной, чтобы повесить нескольких человек и заодно повеситься самому.
Еще один провал во времени сопровождался такими обстоятельствами.
Игнатий Грибб наслаждался послеобеденным сном и опять проспал это важное событие. Эльфрида и Взлетающий Орел были у качелей. Точнее говоря, они сидели на траве под ясенем, на котором были устроены качели. Еда и вино в желудках навевали дрему; но новый временной провал резко заставил их очнуться.
Мгновение провала было похоже на удар электрическим током. Ни одно живое существо не может быть изъято из действительности и затем возвращено в нее без чувства потрясения.
Время застыло, а потом снова пошло; Эльфрида испуганно глядела на Взлетающего Орла глазами беспомощного ребенка. Он обнял ее, и они крепко прижались друг к другу, доказывая себе самим, что все в порядке, что они здесь, реальные, живые.
Последовавший затем поцелуй был вполне естественным.
Внутри дома Гриббов Игнатий продолжал спокойно храпеть в своем кабинете.
XLV
Ранее, в «Доме взрастающего сына».
Мидия сказала:
– Мадам Иокаста, может, вам не следовало быть такой суровой с Взлетающим Орлом? Людям свойственно ошибаться. Хорошие люди могут совершать плохие поступки в стрессовых ситуациях.
Мадам Иокаста сказала:
– Ты его даже не знаешь.
Мидия вскинула голову:
– Я просто сомневаюсь, что в нем следует видеть только плохое. Вергилий всегда поощряет сомнения.
Иокаста сказала:
– В этом доме Взлетающему Орлу не рады. А тебе, Мидия, следует помнить о своей специализации – дорога в твою постель ему заказана.
– Да, мадам, – сказала Мидия и, помолчав немного, добавила: – Мне нравятся женщины.
– Не грустите, – сказала Мидия Вергилию.
– Нет, моя дорогая, – невпопад произнес тот.
– Простите, мне не следовало расспрашивать вас о нем, – продолжила Мидия.
– Не в этом дело, – ответил Вергилий.
Ашквак предупреждал его: он лишний здесь, его присутствие неуместно; история горы Каф должна идти дальше без его участия. Ашквак предупреждал; Взлетающий Орел выбрал для себя Путь К., стало быть, ашквак был прав.
– Нелегко бывает уходить на покой, – сказал он Мидии.
XLVI
Он остался один, без проводников: без сестер, добывающих для него пищу, без шаманов, изгоняющих из племени, без ливий, отдающих приказы, без дегглов, указывающих путь, без вергилиев, дающих указания. Ему предстояло выбрать – кто из двух? Или никто? А затем рискнуть, полагаясь на их выбор. И он должен знать, чего хочет.
Возможно, лучше даже ошибиться, чем без конца изводить себя этим выбором, вечно мучиться, снова и снова копаться в себе и спорить, спорить.