Ахмед Рушди – Гримус (страница 38)

Эльфрида и Ирина – это были два самых весомых аргумента в пользу К. От города, в котором существуют такие грации, невозможно легко отказаться. Он мог распрощаться с К. и продолжить свои поиски, но два дня – слишком короткий срок, чтобы решиться нарушить данную себе клятву. Да, решать еще рано.

Но пока он пытался себя успокоить, лицо сестры всплыло перед его мысленным взором и отказалось исчезать. Заставить себя превратиться в страуса оказалось нелегко даже в городе, населенном ими.

Ослица по привычке остановилась перед лавочкой Мунши. По мнению Взлетающего Орла, П. С. Мунши стоило расспросить хотя бы потому, что он ставил под сомнение незыблемость философии Грибба. Но когда они сели в спартанской комнатке Мунши позади лавочки, так сказать, в его убежище, Взлетающий Орел почувствовал, как надежда потихоньку его покидает. По стенам были развешаны пожелтевшие плакаты, призывающие к борьбе с тираниями давно минувших дней. Крепко сжатый кулак солидарности был основным сюжетом. От остальных горожан Мунши отличался только сутью своей одержимости. Он был Человеком Оппозиции. Именно это давало ему силы подвергать сомнению шаткую конструкцию, на которой держалось душевное равновесие горожан. Он выступал против, сам оставаясь частью этого мира; и когда Взлетающий Орел вдруг поднял вопрос о том, как все началось – и о Гримусе, – то в ответ получил только перечисление официальных доктрин и каменный взгляд.

– Вы об этом – пф! – ответил Мунши. – Все это чушь! Я плевать хотел на это. Важно другое: привилегии Черкасова, праздная писанина Грибба, которых угнетенные массы вынуждены содержать, а еще синекура, данная женщине из-за ее психического состояния. Лив не сумасшедшая и лишена талантов. Она лишь пассажирка. Вот по-настоящему важные вещи.

– Но вы продолжаете работать в системе?

– Время еще не пришло, – отчеканил Мунши. – Ситуация созреет только тогда, когда политизация рабочих масс достигнет критической точки.

Железная непоколебимость Мунши выдавала его с головой. Он чувствовал уверенность в своих взглядах, поскольку ни один из них он не обязан был доводить до логического конца. Разочарованный Взлетающий Орел извинился и ушел.

Близился вечер, когда Взлетающий Орел снова увидел свою сестру. И в этот раз появление Птицепес нельзя было объяснить ни галлюцинацией, ни каким-либо другим обманом зрения. Это была она, его сестра, заменившая ему мать, Птицепес собственной персоной, большая, как жизнь, и безыскусная, как прерия.

В К. все шло своим чередом; мистер Камень занимался подсчетами, вершина горы пряталась в облаках, над равниной висел туман. Взлетающий Орел остановил ослицу у «Дома взрастающего сына» и спешился. Он хотел повидаться с Вергилием. Привязав ослицу к дереву в стороне от дороги Камня, он двинулся в обход Дома к крыльцу. Там, прислонившись к входной двери, стояла женщина, лицо ее было в тени.

– Вергилий Джонс здесь? – спросил он.

Женщина бросилась к Дороге.

– Давай, братик! – закричала она. – Попробуй поймать меня!

Быстроногая, как всегда, Птицепес побежала вокруг борделя, мимо привязанной к дереву ослицы. В первое мгновение застыв от неожиданности как вкопанный, Взлетающий Орел опомнился и бросился следом. Но каждый раз, когда он заворачивал за угол, она уже заворачивала за следующий, легко удерживая дистанцию. «В следующий раз, братик! Может, в следующий раз!» Он пробежал позади дома и вернулся к тому месту, где стояла и ревела его ослица. Птицепес нигде не было видно.

Ослица ревела потому, что ее содомировал Два Раза, он же Энтони Сен-Клер Перифайт Хантер. Даже терпению самой покорной ослицы бывает предел.

Сдерживая ярость и тошноту, Взлетающий Орел сказал Два Раза:

– Вы не видели ее?

– Кого? – спокойно спросил Хантер. Ослица взревела пуще прежнего.

Из окна Дома показалась женская голова.

– Убирайтесь отсюда, хулиганы! – закричала женщина.

– Ради бога, прекратите, – взмолился Взлетающий Орел, оттаскивая Хантера от привязанной к дереву ослицы.

– Хорошо, – послушно согласился Хантер. – В любом случае это довольно отвратительно.

– Тогда зачем вы…

– Я все пробую дважды, – заученно ответил Хантер, тщательно отряхивая костюм. – Прошлый раз эта скотина лягнула меня. Чуть не сломала мне ногу. Хорошо хоть больше мне этого делать не придется.

Усилием воли Взлетающий Орел заставил себя забыть об этом безумии. Птицепес опять убежала от него; но самое главное, она показалась ему снова. Откуда она появилась? Может быть, это какая-то насмешка? Впечатление было такое, словно она – или кто-то другой – не желал, чтобы он оставался в К. Взлетающий Орел почувствовал прилив упрямства. Если это и впрямь так, может, ему как раз стоит остаться.

Хантер уже исчез, но более объяснимым образом: он отправился к едва различимому в тумане «Эльбаресто». Взлетающий Орел погладил свою несчастную и встревоженную ослицу:

– Бедняга, – сказал он ей и забрался в седло.

На этот вечер происшествий было предостаточно; объясняться с Вергилием Джонсом у него больше не было ни сил, ни желания. Он чувствовал себя таким же содомированным обстоятельствами, как и его несчастный скакун.

В «Эльбаресто» Хантер говорил Пекенпо:

– В какой глуши мы живем! Если вдруг захочется чего-нибудь новенького, приходится насиловать ослиц. Стремление к выживанию сделало всех нас трусами.

– Ну и что? – отозвался Пекенпо.

– Так быть не должно, – ответил Хантер.

– Ну и что? – повторил Пекенпо.

– Одноколейный, – спросил тогда Хантер, – зачем ты приехал на остров?

Пекенпо обдумал вопрос со всей серьезностью.

– Я привык быть живым, – ответил он.

XL

Качели. На качелях Эльфрида, Взлетающий Орел стоит позади, Ирина опирается плечом на могучий ясень, на толстом суку которого качели и висят. Эльфридин зонтик от солнца закрыт и прислонен к зонтику Ирины; в мягкой тени дерева в зонтиках нет нужды. На губах Эльфриды застыла детская довольная улыбка; составляя ей компанию, Взлетающий Орел тоже улыбается; а вот Ирина не улыбается, ее серые глаза затенены ресницами, она пребывает где-то между сном и явью. Качели раскачиваются плавно и широко, под стать раскинувшимся ветвям ясеня. Даже в роскошном саду Черкасовых нет дерева, которое могло бы сравниться с этим великолепным ясенем, и качелей, подобных этим. Туман сегодня легкий, солнце припекает, а воздух наполнен гудением пчел, занятых своими делами. Вот бабочка, она сверкает крыльями, трепещет в лучах, пробивающихся сквозь тень. День-элегия, изящный, как полет качелей, свежий и чистый, как только что испеченный хлеб, нежный, как кружево или кожа бледной женщины, день, достойный красоты женщины на качелях. Взлетающий Орел проснулся на рассвете бодрым и сразу широко раскрыл глаза; он отлично выспался и снов своих не помнил. Рассвет, предвестник великолепного дня, тоже был очаровательным и сумел прогнать прочь его тревоги. В такой день, у такого дерева с качелями, в обществе двух таких женщин у кого угодно поднялось бы настроение. Взлетающий Орел чувствовал себя великолепно.

На качелях Эльфрида.

– Сильнее! – приказывает она.

Взлетающий Орел толкает сильнее, качели воспаряют еще выше. Ирина стоит с закрытыми, как и ее зонтик, глазами – полупрозрачные веки скрывают от нее происходящее. Такие нарочито невинные забавы мало ее привлекают. Эльфрида Грибб, ее ближайшая соседка, служит ей постоянной спутницей; и все же, думает Ирина, у них совсем мало общего, не считая красоты. Давно уже она не задумывалась об этом, давно уже наигранно-детская манера Эльфриды так ее не раздражала. Но сегодня Эльфрида действует ей на нервы. Даже среди детей не найти такой чистоты, такой прочнейшей, точно броня, невинности, такого отсутствия всякой расчетливости в поступках, какие изображает Эльфрида. Она искусно скрывает искусственность, решает Ирина, и именно эта ловкость раздражает. Эльфрида смеется, спит, ест, гуляет – как ребенок, а Ирина Черкасова не любит детей. Так что она закрывает глаза и предоставляет им возможность насладиться игрой.

Парящая между небом и землей Эльфрида пробуждала во Взлетающем Орле совсем другие мысли. Эльфрида, так же как и он, поднялась рано; и до неожиданного визита графини к ним на завтрак они успели долго и хорошо поговорить. Вглядываясь в зеленые глаза миссис Грибб, Взлетающий Орел открыл, что во всем готов соглашаться с их хозяйкой – точно так же, как ранее готов был подчиняться воле обладательницы серых глаз. Слушая Эльфриду, он был готов отбросить все сомнения прошлого вечера и все свои страхи, укрепляясь в убеждении, что в К. и только в К. его место. Есть и похуже варианты, чем вечность напротив этих глаз. Кроме того, в обществе Эльфриды он начинал испытывать все более сильную симпатию к Игнатию Гриббу. В ее глазах Грибб был любящим и понимающим супругом, и с такими глазами спорить было нельзя. Иногда на них на миг ложилась тень, словно угасала уверенность… но после тень изгонялась, и глаза сверкали вновь. Даже нетерпимость Эльфриды к Дому мадам Иокасты не могла поколебать ее уверенности в правильности суждений мужа; Взлетающий Орел с содроганием вспоминал свою жизнь на содержании и поддерживал неодобрение Эльфриды с жаром новообращенного. Он стал хуже думать о Вергилии Джонсе из-за того, что тот жил в борделе. И его совесть это, конечно, приятно успокаивало. Заключенный в нем опыт хамелеона и симбиотический талант, разбуженные взором Эльфриды, снова взяли над ним контроль.