Ахмед Рушди – Джозеф Антон. Мемуары (страница 105)

Стараясь уладить отношения, у него побывала Хелен Хэммингтон, а день спустя приехал и Дик. Он вошел со словами: “Я не жду от вас извинений”, чем существенно ухудшил ситуацию. Во время этой встречи он, однако, согласился, что нужна большая “гибкость”. Вину за былую негибкость Дик возложил на Тони Данблейна, который уже не участвовал в операции. “Теперь, когда его нет, вы увидите, что наши люди достаточно сговорчивы”. Но Данблейн мистеру Антону как раз нравился, он всегда был готов помочь.

Он получил два враждебных послания: фотографию выдр с подписанной в кружочке репликой YOU SHOUDN'T OTTER DONE IT[200] и поздравительную карточку с надписью “Счастливой фетвы! До скорой встречи. Исламский джихад”. В тот же день Питер Темпл-Моррис из “антирушдистской” парламентской группы тори произнес речь на семинаре по Ирану в Школе восточных и африканских исследований, в которой он в благожелательном присутствии иранского поверенного в делах Ансари заявил, что во всем виноват мистер Рушди и он должен теперь хранить молчание, поскольку “молчание – золото”. Это был двуязычный каламбур: в Иране автора “Шайтанских аятов” иногда называли “золотым человеком”, что на фарси представляет собой идиому, означающую “нечестный человек”, “темная личность”. В тот же день Фрэнсис, позвонив, сказала ему, что “Статья 19” за 1994 год истратила на кампанию его защиты 60 тысяч фунтов, а собрала только go тысяч, так что теперь деятельность придется сократить вдвое.

На ежегодной вечеринке подразделения “А” он был растроган, узнав, что команда операции “Малахит” прониклась к его роману сильными собственническими чувствами и уверена, что он “должен” получить за него Букеровскую премию. “Хорошо, – сказал он парням, – мы свяжемся с жюри и дадим ему знать, что внушительный отряд хорошо вооруженных людей горячо заинтересован в результате”. После этого им с Элизабет позволили поужинать в “Плюще”. (Охранники заняли столик у двери и глазели на публику, как все остальные.) Он очень взволнован, сказал он Элизабет, потому что, окончив “Прощальный вздох Мавра”, он даже сильней, чем после “Гаруна и Моря Историй”, чувствует, что одержал победу над силами мрака. Даже если его сейчас убьют, это не станет его поражением. Им не удалось заставить его замолчать. Он продолжил делать свое дело.

Снаружи их ждали папарацци, и все они знали, кто такая Элизабет; но, выйдя из ресторана, он сказал: “Меня можно, а ее, пожалуйста, не надо”, и все до одного уважили его просьбу.

Кларисса опять чувствовала себя хорошо. Впервые прозвучали слова “полная ремиссия”. У Зафара на лице появилась широкая улыбка, какой его отец не видел уже довольно давно. Кларисса, кроме того, хотела поступить на новую работу – на должность заведующей отделом литературы в Совете по искусству, которую он советовал ей попытаться получить. Он позвонил Майклу Холройду, который входил в комиссию, проводившую собеседование, и произнес горячую речь в ее поддержку. Минусом, сказал Майкл, могут счесть ее возраст; не исключено, что Совет предпочтет кого-нибудь помоложе. Он сказал: Майкл, ей всего-навсего сорок шесть. И она прекрасно подходит для этой должности. Она пошла на собеседование и произвела на комиссию сильное впечатление. Через несколько дней она приступила к работе.

У “Прощального вздоха Мавра” что ни день появлялись новые друзья. Письмо, полное энтузиазма, пришло из Парижа от его французского редактора Ивана Набокова. Сонни Мехта, по обыкновению труднодоступный, еще не прочел. “Да, – сказал Эндрю помощник Сонни, – он беспокоился на этот счет”. Кошмарный сценарий заключался в том, что Сонни запаникует из-за сатирического изображения в книге бомбейской политической организации “Ось Мумбаи”, прототипом которой послужила бандитская партия “Шив сена”, и “Рэндом хаус” аннулирует договор, как это произошло с “Гаруном” Но в конце концов, после долгих тревожных дней, когда он, получив сообщение, что Сонни “просит ему позвонить”, неоднократно звонил и слышал в ответ, что великий человек занят, они поговорили-таки и Сонни похвалил книгу. Рвать договор на сей раз никто не стал. Еще один маленький шажок вперед.

А потом – шаг побольше. После долгих переговоров между ним и Скотленд-Ярдом Рэб Конноли сообщил ему: когда “Прощальный вздох Мавра” выйдет в свет, ему позволят выступать с публичными чтениями и надписывать покупателям экземпляры, и об этих мероприятиях можно будет объявлять за шесть дней, избегая пятниц, чтобы мусульманская оппозиция не могла использовать во враждебных целях пятничные совместные молитвы. “Объявление в субботу – мероприятие в следующий четверг, – сказал Рэб. – На это дано согласие”. Это был прорыв. Его редактор Фрэнсис Коуди и отвечавшая за рекламу Кэролайн Мичел были чрезвычайно взволнованны.

Шаг назад, когда он случился, стал для него полной неожиданностью. Кларисса день ото дня чувствовала себя лучше, она была увлечена новой работой, у Зафара, по мере того как поправлялось здоровье матери, налаживались дела в школе, и с каждой неделей уверенность подростка в себе росла. Вдруг в середине марта Кларисса позвонила и сказала, что он должен ей заплатить, – так она считает сама, и так считают те, чьими советами она пользуется. (Когда они развелись, у него не хватило средств решить с ней денежный вопрос раз и навсегда, и он десять лет платил ей смесь алиментов и пособия на ребенка.) Ее юристы объяснили ей, что она может получить с него громадные суммы, сказала она, впервые признав, что консультировалась с юристами; но она согласна на 150 тысяч фунтов. “Ладно, – ответил он. – Пусть будет по-твоему. Сто пятьдесят тысяч. Хорошо”. Очень большие деньги, но дело даже не в этом. Враждебность, как и любовь, приходит к тебе откуда не ждешь. Он не думал, что она станет вымогать у него деньги после всех этих лет, после того, как он проявлял огромное беспокойство о ней во время ее болезни, после того как он замолвил за нее слово в агентстве “А. П. Уотт” и в Совете по искусству. (Справедливости ради надо сказать, что она про эти телефонные звонки не знала.) Скрыть от Зафара, что в отношениях между матерью и отцом вдруг возникла напряженность, было невозможно. Подросток был очень обеспокоен и требовал, чтобы ему объяснили, в чем дело. Почти уже шестнадцатилетний, Зафар смотрел на обоих родителей во все глаза. Утаить от него правду – об этом нечего было и думать.

Заместитель министра иностранных дел Ирана Махмуд Ваези сделал противоречивые заявления: в Дании пообещал, что Иран не будет посылать убийц, чтобы исполнить смертный приговор, а на следующий день в Париже сказал, что этот приговор “необходимо привести в исполнение”. Полный провал политики “критического диалога” между Евросоюзом и Ираном, осуществлявшейся с 1992 года, чтобы побудить Иран улучшить положение с правами человека, отказаться от поддержки терроризма и отменить фетву, стал очевиден. Диалог был недостаточно критическим, да иранцы и не вели его вовсе, не будучи в нем заинтересованными.

И как отозвалось на парижское выступление Ваези британское правительство? Да никак. Другие страны выразили протест, но Соединенное Королевство даже не пикнуло. Несколько дней он негодовал на раздвоенный язык Ваези, а потом ему пришла в голову мысль. Он предложил Фрэнсис Д’Соуса такой план: если рассматривать датское заявление Ваези как нечто вроде декларации о “прекращении огня”, то, может быть, удастся побудить французов заставить Иран отмежеваться от последующих замечаний своего заместителя министра в Париже и публично пообещать не приводить фетву в исполнение, за чем ЕС должен будет пристально наблюдать в течение оговоренного времени, и так далее, и так далее, – лишь в этом случае отношения смогут улучшиться и дойти до полного дипломатического уровня. Идея подобной “французской инициативы” взволновала Фрэнсис. На нее угнетающе подействовала недавняя встреча с Дугласом Хоггом, во время которой тот сказал ей, что ничего нельзя сделать, кроме как охранять его по-прежнему: в Иране главенствует Хаменеи, поэтому иранский терроризм продолжается. Хогг сообщил Фрэнсис, что иранцы полтора года назад пообещали ему не приводить фетву в исполнение в Великобритании, но он не считал нужным об этом упоминать, потому что это “ничего не значило”. Так что политика правительства Ее величества была, как обычно, инертной. Фрэнсис согласилась попытаться воздействовать на французских союзников. Она вошла в контакт с Жаком Лангом и Бернаром-Анри Леви, и они начали разрабатывать план. А он даже позвонил Жаку Деррида; тот предложил ему сфотографироваться с французскими парламентариями и предупредил: “То, с кем именно вы встретитесь, будет интерпретироваться как политический сигнал, поэтому вам надо остерегаться некоторых персон”. Без сомнения, Деррида имел в виду Леви – спорную фигуру во Франции. Но Бернар оказывал ему твердую поддержку, и он не собирался отмежевываться от такого верного друга.

19 марта 1995 года он поездом “Евростар” отправился в Париж, где немедленно попал в лапы RAID и был отвезен на встречу с группой храбрых французских мусульман, подписавших декларацию в его поддержку. На следующий день он повидался со всеми ведущими политиками Франции sauf Mitterrand: с будущим президентом Жаком Шираком, крупным мужчиной с неуклюжей походкой, удобно расположившимся в своем теле и глядящим на тебя мертвыми глазами убийцы; с премьер-министром Эдуаром Балладюром, человеком с маленьким ротиком и вечно поджатыми губками, чья негнущаяся чопорная фигура приводила на память французское выражение il a aval son parapluie (он как будто аршин проглотил); с министром иностранных дел Аленом Жюппе, быстрым, сообразительным маленьким лысым типчиком, который позднее пополнил список политиков своей эпохи, осужденных за преступления (в его случае это были махинации с государственными средствами); с социалистом Лионелем Жоспеном, который выглядел как cavaliere inesistente[201] из романа Кальвино: пустота, облаченная в мешковатый костюм. Они с Фрэнсис предложили им “план прекращения огня”, и те дружно на него согласились. Жюппе пообещал включить пункт об этом в повестку дня встречи министров иностранных дел ЕС, Балладюр дал пресс-конференцию, на которой объявил о плане как об “их” инициативе, Ширак сказал, что говорил с Дугласом Хердом и тот “высказался «за»”. Он же сам провел пресс-конференцию в Национальном собрании Франции и отправился домой с мыслью, что какое-то движение, может быть, и началось. От Дугласа Хогга пришло послание с предложением встретиться в ближайшие дни. “Я думаю, он скажет, что если правительство Ее величества согласится на “французскую инициативу”, то начнется страшное давление со стороны заднескамеечников-консерваторов, которые потребуют в случае успеха инициативы отменить охрану, – писал он в своем дневнике. – У меня поэтому должна быть абсолютная внутренняя ясность насчет того, чего именно я хочу, и мне надо будет заставить британское правительство принять в свой лексикон слова “прекращение огня” и “наблюдение”, на что мы сподвигли французов. И он должен пообещать, что добьется от “Бритиш эйруэйз” снятия запрета”. Рэб Конноли сказал: “Хогг вам ответит, что опасность по-прежнему очень большая и поэтому от французской инициативы пользы никакой”. Ну, подумал он, это мы еще посмотрим.