Агустина Бастеррика – Нечестивицы (страница 11)

Я нагнулась и сначала коснулась её вздувшегося живота. Он твёрдый. Затем потрогала камень, который был у неё в руках, похожих на лапы, одеревеневшие от трупного окоченения, но мне удалось нащупать сломанные пальцы. Конечно, им пришлось их ломать, чтобы вставить камень в её руки, подумала я. И не смогла увидеть насыщенный синий цвет камня, однако всё равно его сдержанное дрожание, эта неподвижная галактика должна принадлежать мне. Я спрятала камень в кармане туники и осторожно спустилась по лестнице. Когда дошла до последней ступени, увидела её и вскрикнула от неожиданности.

Мне пришлось прервать писанину: я услышала шум в коридоре. Спрятав бумаги под матрас, я задула свечу и легла на кровать. Кто-то открыл дверь в мою келью и молча уставился на меня. Наверное, это Сестра-Настоятельница, единственная, кто может бродить по коридорам и проверять кельи ночью, предположила я. Единственная, кому позволено открывать двери без предупреждения. Единственная, кто может глядеть на нас часами, пока мы спим. Единственная, кто может войти в келью и оставаться там до следующего дня. Как она и поступила однажды со мной, но я предпочитаю не вспоминать это и не излагать на бумаге.

И вот она вошла. Ступала, топая, хотя и не хотела, чтобы её услышали. Приближение её подобно пожару. Я не могла её увидеть, но знала, что она здесь и наполняет пространство яростью урагана. В своих брюках от военной униформы, со своими длинными тонкими руками, которые кажутся хрупкими, однако смертоносны, с чертами лица, которые гипнотизируют, как у богини хаоса и разрушения. Её тёмный силуэт рассекал воздух и опустошал его. Но я почувствовала что-то ещё – вонь. (Не вонь ли это сверчков? Говорят, мёртвые сверчки издают отвратительный запах.) От неё пахло чем-то густым, так, по моему мнению, пахнут чёрный цвет, излишества, заточение, слабоумие. Но я не прервала своего дыхания, потому что это был также знойный, магнетический аромат.

Говорят (шепчутся), что она способна видеть в темноте.

Она стояла возле моей кровати и молча наблюдала за мной, пока шум в коридоре не привлёк её внимание, и тогда она ушла.

Мои пальцы запятнаны синими чернилами, которые хранились у монахов-певцов, монахов-призраков. Этими чернилами я пользуюсь лишь время от времени, когда не могу изготовить свои. Догадайся Сестра-Настоятельница осмотреть мою келью, поройся она в моих простынях – и у меня возникли бы громадные проблемы, даже, возможно, последовало бы примерное или окончательное наказание. Однако она этого не сделала, и теперь я пишу в подсобном закутке, где мы храним веники, вёдра и тряпки. Писать я могу, пока не догорит свеча, хотя иногда стараюсь продолжать и в темноте, но тратить бумагу и чернила на неразборчивые каракули мне теперь не хочется. Может, кто-то прочтёт мои записи, наши записи. Иногда мне кажется, что всё это бесполезно. И зачем только я подвергаю себя риску из-за этой ночной книжки? Нет, мне надо её написать, ведь раз я излагаю события, значит, они были на самом деле. И если я опишу их, то, вероятно, мы станем не просто частью сновидения, заключённого на планете, в пределах вселенной, которая скрывается в воображении кого-то, кто живет в устах Божьих.

В каждом из этих слов пульсирует моё сердце.

Моя кровь.

Моё дыхание.

Если я опишу это, она тоже вернётся в настоящее моей памяти. Сейчас я чётко её вижу. Она была там, в Башне Безмолвия, и я вскрикнула, не узнав её сразу. Тогда я решила, что она одна из наших, отправившихся в ночное приключение с той же целью, что и я. Воровка вроде меня. Одна из нечестивиц, жаждущих завладеть миниатюрной галактикой. Я размышляла о чьём-то присутствии, о духе Младшей Святой, требующей надгробного камня, платы за переправу через реку Ахерон, потому что в ней ничего не было от святой. Но потом она приблизилась, и я почувствовала дикий, сладковатый запах. Это была олениха. Я молча смотрела на неё, ничего не понимая.

Я считала её покойницей.

Умершей среди деревьев, в зарослях. Умершей от голода и жажды, от греховной болезни, умершей от печали, опухшей от скверны. Она была мертва, как и многие странницы, добравшиеся из опустошённых, загубленных земель.

Я не знала, что ей и сказать, как отреагировать на её присутствие. И тут она заговорила сама, но её голос не показался мне ни сияющим, ни прозрачным, ни диким, ни сладковатым. Появилось нечто другое: жёлтый взгляд волка вроде тех, что я видела на картинках в брошенных книгах Национальной библиотеки. Слышался грустный и глубокий голос того, кто знает и принимает ужасы, того, кто умеет создавать красоту.

Она поведала, что брела несколько дней, страдая от жажды и голода. А когда увидела стену и углубление под ней, принялась расширять лаз палками и ногтями, поранилась о твёрдую землю и камни, но, даже теряя кровь, копала несколько часов. Она рассказала, что ей удалось проникнуть за стену и пройти через лес и что она видела женщину в тунике, попыталась пойти за ней, но заблудилась и потеряла сознание от изнеможения. Ей потребовалось время, чтобы выбраться из леса, и она дождалась ночи в надежде найти укромное место, поскольку не осмелилась постучать в двери строения, похожего на монастырь. Теперь она повторяла, что хочет пить и есть, что я должна помочь ей и что как только она восстановит силы, то сможет работать и выполнять любое моё требование.

Свет полной луны проникал через одно из отверстий в каменной кладке Башни Безмолвия. Кожа незнакомки, казалось, излучает огонь изо льда. Она опустилась на колени, сложила руки и стала умолять меня запретной фразой. Я грубо развела ей руки и отвесила пощёчину. «Никогда, – вскричала я, – больше никогда не упоминай ни ложного Бога, ни его фальшивого сына, ни неправедной матери, и тут тебе вовсе не монастырь! Это Обитель Священного Братства, где находится Убежище Просветлённых. Тебя здесь могут сжечь, могут похоронить заживо», – шепнула я. И тут же поняла, что прикоснулась к ней, а ведь она может быть заражена, но я совершила ещё один бессознательный поступок – приложила руки к открытому рту, чтобы скрыть отчаяние. Я сделала три, восемь шагов, отдаляясь от неё, но она всё приближалась, шепча фразы на чужом языке. Я умоляла её остановиться, сказала, что она, должно быть, заражена и что я помогу ей при одном условии: только если она последует моим указаниям. А также предупредила, что она должна говорить лишь на языке Обители Священного Братства.

Послышалось пение, крик или плач; я взглянула на небо и заметила, что рассвет уже близок. Она умолкла, а затем обняла себя, будто ей стало очень холодно или она пытается защититься от того, что я ей выскажу.

Из тьмы Башни Безмолвия я заявила, что это именно я нашла её и нам нужно сохранить это в тайне; что я проявила милосердие, не убив её, что я оставила её там на выживание и что ей придётся провести в башне ещё один день, а также что я принесу ей воды и чего-нибудь поесть. Но если её заметят, то могут убить.

Не бросай меня,

я боюсь.

Она умоляла меня своей полупрозрачной волчьей желтизной. Увы, я прекрасно понимала, что жалость подобна бесшумному динамиту, заложенному в твоём сердце, и, когда он взрывается, уже нет возможности собрать осколки воедино. Этому меня научили дети-тарантулы. Не проявляя жалости, выжить можно. Безжалостной группе достаётся больше воды. У безжалостных есть время для чтения сказок о женщинах, которые запихивают тараканов в конфеты. Но Цирцею я пожалела. И она меня тоже. Однако белая олениха – это не Цирцея.

До неё дошло, что я не собираюсь сдаваться, что не намерена подчиняться её золотистому голосу. Она умоляла: «Не бросай меня», я поднялась по лестнице, но крышку люка не открыла, потому что услышала голоса мужчин, которые пели, зазывали меня. Они намерены причинить мне вред. В этом месте бушует злость.

Было очевидно, что она обезумела от голода и усталости, так я ей и сказала. Откуда она знала о монахах? Я велела ей оставаться там, ждать и не шуметь. Когда я подошла к двери, она присела на корточки и обняла мои ноги. Я почувствовала её резкий и сладковатый аромат – рай на краю пропасти, кристально чистая синева.

Она выкрикивала слова, которых я не понимала: Plis, ai beg iu, plis.

Я велела отпустить меня и сказала: если она хочет остаться в живых, пусть не говорит на запрещённых языках, а то ей вырвут язык. Она в ужасе взглянула мне в глаза и через несколько секунд, которые показались заключёнными в капсулу минутами и столетиями, заключёнными в годы, медленно встала и, вся в слезах, присела на ступеньку лестницы.

Я объяснила, что ей нужно спрятаться, ведь уже рассвело, и пообещала принести воды.

Когда на небе появились полоски оранжевых облаков, я ушла. Вдали, в саду, заметила одну из Ясновидиц. Я спряталась за деревом и передвигалась как можно медленнее, чтобы она меня не услышала. А когда она наклонила голову, чтобы уловить звуки рассвета земли, незаметной работы насекомых, скрытые послания, передаваемые друг другу деревьями через корни, мне удалось проскользнуть за дверь так, что она меня не заметила.

Как только я добралась до моей кельи, сразу же умылась и вымыла ноги водой из ручья безумия, которую служанки приносят каждый день. Она отличается от воды, которую пьём мы и сверчки. Пьём росистую влагу, которую Сестра-Настоятельница собирает своими перевернутыми пирамидками. Она не позволяет нам их видеть, они находятся под охраной. Говорят, что пирамидки эти стеклянные и что роса концентрируется на их стенках и таким образом накапливается, а оттуда стекает в ведро, которое стоит в углублении. Некоторые утверждают, что пирамидки сделаны из ткани и система в действительности гораздо сложнее. Другие говорят (шепчут), что всё это выдумки и что мы пьём воду только из ручья безумия. Вот почему, мол, некоторые среди нас безумны или умственно отсталые, как Мариэль, и среди избранных нет одарённых, они не какие-то особенные, а просто невменяемые. Я-то знаю, почему они так говорят.