Агатис Интегра – Навмор (страница 67)
— Док... мы стоим на льду.
— Толстом?
— Прозрачном.
Они посмотрели вниз. Сквозь лёд, далеко внизу, в серой пустоте Нави плавали тени. Огромные, медленные. И одна из теней подняла голову, словно почувствовав их взгляды.
Лёд треснул. Тонкая паутинка побежала от ног Лазаря.
— Не двигайся.
— А у меня есть выбор?
— Док, это не обрыв. Это продолжение суда.
— Что?
Лёд под Лазарем треснул громче. Паутина трещин расползалась быстрее.
Братья посмотрели друг на друга. В глазах — понимание.
— На три?
— На три.
— Один...
— Два...
Лёд начал проваливаться. Но они не побежали к безопасному краю.
— Морозовы не бросают своих, — сказал Гордей, протягивая руку брату.
— Даже в аду, — ответил Лазарь, принимая её несмотря на боль.
— Особенно в аду, — закончили они вместе.
— Три!
И прыгнули вниз. Вместе. Держась за руки, несмотря на боль от ледяного прикосновения.
Потому что Морозовы не бросают своих.
Даже когда падают в бездну.
Особенно тогда.
***
ᛋᚢᛞ ᛋᛟᛚᛟᛗᛟᚾᚨ
Глава 10. Дед
«В холодном сердце спит огонь живой,
Не для себя — а ради тех, кто рядом.
И жертва не исчезнет под золой —
Любовь хранится в сердце ледяном.»
ᛞᛖᛞ ᚹᛃᛒᛁᚱᚨᛖᛏ ᛋᛗᛖᚱᛏᛁ
***
Михаил Степанович, тридцать семь лет, сидел у больничной койки третий месяц подряд. Каждый день — одно и то же. Приходил к десяти, уходил к восьми. Читал Есенина вслух. «Письмо матери» дед любил особенно.
Медсестры качали головами — мол, бесполезно, не слышит он вас. Михаил упрямо продолжал. Сегодня дочитывал последние строки, когда почувствовал — дедова рука дрогнула в его ладони.
— Дед? — Михаил наклонился ближе. — Ты меня слышишь?
Пальцы сжались. Сначала слабо, потом сильнее. Радость ударила в голову — жив! Откликается!
Но хватка становилась железной. Кости захрустели.
— Дед, больно!
Глаза открылись. Но в них плескалась чужая тьма. Не дедовы глаза — провалы в никуда.
— Внучек... — прохрипело не-дедовым голосом. — Я так по тебе скучал... Иди ко мне...
Михаил закричал. Попытался вырваться, но рука держала намертво. Из горла деда полился черный дым, тянулся к лицу внука.
Темнота.
Михаил лежал на койке. Пытался встать — ничего. Тело чужое. Мертвое. Только глаза живые.
Рядом кто-то сидел. Молодой мужчина. Знакомое лицо. Его лицо. Его свитер. Его руки.
Открыл томик Есенина. Тот самый.
— «Ты жива еще, моя старушка?» — начал своим голосом.
Михаил хотел кричать. Рот не открывался. Только слеза скатилась по морщинистой щеке.
Его щеке. Теперь его.
— Буду приходить каждый день. Как ты приходил. Только я не устану. Никогда.
Захлопнул книгу.
— До завтра, внучек.
Шаги. Дверь. Тишина.
***
Братья приземлились на что-то мягкое. Слишком мягкое для Нави.
— Это было... легко, — Лазарь поднялся, отряхиваясь. Снег осыпался с куртки, но не таял. Странный снег — теплый на ощупь.
— Слишком легко. — Гордей огляделся, рука привычно легла на рукоять секиры.
— Может, нам просто повезло?
— В Нави не везет. В Нави либо больно, либо ловушка.
Вокруг простиралась заснеженная равнина. Идеальная, как на рождественской открытке. Снег искрился в свете... откуда здесь свет? Солнца в Нави не было.
Лазарь присел, зачерпнул горсть снега. Тот рассыпался между пальцев как сахарная пудра.
— Гор, снег не скрипит.
— И что?