Агатис Интегра – Навмор (страница 41)

Где-то вдалеке прогремел гром. Но не обычный — словно кто-то бил молотом по наковальне размером с гору.

— Они идут, — Снегурочка встала. — Стражи. Вы готовы?

Братья переглянулись. Гордей молча протянул Лазарю термос. Тот сделал глоток безвкусной жидкости. Но само действие — брат протягивает, он принимает — было важнее вкуса.

— Готовы, — сказали они хором.

***

Воздух загустел, стал вязким, как кисель. Снег под ногами задымился — не от тепла, от присутствия чего-то древнего. Степаныч забился за самый дальний камень, что-то бормоча про героев и дураков.

— Четыре стража, — Снегурочка отступила к краю круга. — Они... были лучшими. А теперь просто стражи. Вечные. Уставшие. Опасные.

— Всего четверо? — Лазарь крутанул Глоки. — Да мы их порвём!

— Это герои, идиот. И у них была вечность на тренировки.

Первым материализовался великан. Три метра роста, плечи — дверные косяки. Кольчуга проржавела местами, но под ней просвечивала вторая броня — ледяная, природная, как вторая кожа. Палица размером с молодую березу, обмотана цепями с рунами.

— Святогор Богатырь. — Голос как обвал в горах. — Страж границы двести лет. Сегодня хороший день для битвы.

— Битвы? — Гордей шагнул вперед. — А поговорить?

— Вы пройдете или через мой труп, или назад. Третьего не дано. Таков долг.

Вторым появился солдат. Ушанка со звездой, ватник прожжённый, ППШ примерз к рукам намертво. На груди — ордена под слоем инея. Лицо молодое, глаза — тысячу смертей видели.

— Сержант Павлов. — Отрывисто, по-военному. — Приказ — не пропустить.

Третьей — девочка. Тринадцать лет, красный галстук, который стал частью тела. За спиной — крылья из инея, тонкие, как стрекозиные. В руках горн, но не медный — ледяной, светится изнутри холодным огнем.

— Валя Котик, — прошептала она, и в голосе сквозила бесконечная усталость. — Не хочу драться. Но должна. Всегда должна быть храброй. Пятьдесят лет храбрая. Устала.

Последним вышел мужчина в обугленной форме пожарного. Каска треснула, из трещин сочился холодный пар. Топор в руках дымился морозной дымкой. На нашивке еле читалось: «Чернобыль, 1986».

— Алексей Иванов. — Голос как из-под завала. — Реактор... не смог остановить. Теперь останавливаю всех. Чтобы больше никто не горел. Не горел, как я.

Четверо стражей встали полукругом. Идеальная боевая позиция. Отработанная веками.

— Ну что, — Святогор поудобнее перехватил палицу. — Начнем? Давно хорошей драки не было.

Гордей рванул вперед, не дожидаясь ответа.

Секира Первого Морозова встретила палицу на половине пути.

Грохот!

Ударная волна смела снег в радиусе ста метров. Степаныч взвыл, вжимаясь в камень. Снегурочка пошатнулась.

— Ого! — Святогор отлетел на три шага. На лице — искренняя радость. — Силен, мелкий! Давно таких не встречал!

— Это я ещё не разогрелся!

Следующий удар. Секира высекла искры из палицы.

Лазарь не успел полюбоваться боем брата. ППШ затрещал. Ледяные пули — да, в Нави патроны из льда — прошили воздух там, где он стоял секунду назад.

— Мать твою, дед! Ты же чуть меня не убил!

Лазарь прыгнул за обломок камня. Древний гранит взрывался от попаданий, каменная крошка секла лицо.

— Ну ладно, план Б.

Он вышел из укрытия. Прямо под огонь.

Очередь прошила его насквозь. Грудь, живот, плечо. Но...

Лазарь шёл. Чувствовал, как пули проходят сквозь — холодные укусы в пустоте, которой становилось его тело. В местах попадания кожа мерцала, будто превращаясь в туман. Ледяные пули проходили сквозь, оставляя только рябь.

— Знаешь что, сержант? — Голос звучал странно — не из горла, откуда-то из пространства. — Твои пули для живых. А я уже наполовину там.

Павлов нахмурился. Прицелился в голову. Выстрел. Пуля прошла сквозь лоб, вышла через затылок. Лазарь даже не моргнул.

— Ты не понял. Меня уже почти нет. Есть только то, что притворяется мной.

Глоки взревели. Серебряные пули — они работали на всех планах бытия. Павлов дернулся, на ватнике появились дыры.

Но продолжал стоять.

— Я уже мертвый, салага! — прохрипел сержант. — В сорок третьем помер! От пули снайпера! Но приказ не отменяли!

Тут запел горн.

Мелодия была... неправильной. Не музыка — чистая тоска, перегнанная в звук. Ноты царапали душу, как ногти по стеклу.

— Песнь забвения! — заорал откуда-то Степаныч. — Не слушать! Затыкайте уши!

Но поздно. Звук проникал не через уши — через кости, через кровь, через саму суть. Ноги налились свинцом. Веки стали тяжелыми, как могильные плиты.

— Спи... — пела Валя, и в голосе звучали слезы. — Усни навсегда. Здесь тепло и безопасно. Не нужно больше быть храброй. Не нужно умирать за Родину в тринадцать лет...

Лазарь упал на колено. Мир расплывался. Так хотелось закрыть глаза. Забыть. Уснуть.

А потом кто-то заорал.

— Нет!

Алексей-пожарный смотрел на Лазаря. В глазах — узнавание.

— Ты горишь. Холодом, но горишь. Как я тогда. В реакторе. Кожа сходит, но ты идешь. Потому что надо. Потому что иначе — другие умрут.

— Мы оба обречены, — Лазарь с трудом поднял голову.

— Тогда... — Алексей развернулся.

Топор вошел Святогору между лопаток.

— Предатель! — взревел богатырь.

— Нет. — Алексей вывернул топор. — Пожарный. Мы спасаем людей. Даже мертвые. Особенно мертвые. Потому что живые еще могут спастись сами.

Святогор замахнулся палицей на бывшего соратника. Но Гордей был быстрее — секира встретилась с коленом великана. Хруст. Богатырь рухнул.

— Док! — заорал Гордей. — Давай вместе!

— Не могу, — Лазарь едва стоял. — Я еле дышу!

— Соберись, тряпка! Вспомни, кто мы!

Пауза. И тогда Лазарь выпрямился.

— Мы Морозовы! Работают братья!

Эти слова — как ключ зажигания. Всё встало на места. Усталость отступила. Остались только они двое — против мира.

Гордей создал ледяную стену — способность проснулась от адреналина. Лазарь оттолкнулся, взлетел. Время замедлилось — вторая способность, дар видеть смерть и пути к ней.

Он видел всё. Трещину в броне Святогора, куда бил Алексей. Заклинивший затвор ППШ Павлова — песчинка попала. Усталость в глазах Вали — она почти рада, что скоро конец.