Агатис Интегра – Навмор (страница 25)

На экране за спиной — фотографии. Лазарь в лаборатории. Лазарь с нобелевской премией. Лазарь пожимает руку президенту.

— И все это стало возможным благодаря тому, что я вовремя отказался от... балласта.

— О, ну началось, — пробормотал настоящий Лазарь.

Зеркальный спустился со сцены, подошел ближе. Вблизи различия были заметнее — никаких следов болезни. Кожа здоровая, глаза ясные, движения легкие.

— Смотри, узнаешь? — он покрутился. — Это ты. Каким мог бы быть.

— Я? Без проклятия?

— Без своего брата.

Гордей напрягся, но Лазарь поднял руку — спокойно, я сам.

— И что ты такого достиг без него?

— Всё! — зеркальный воздел руки. — Слава! Признание! Здоровье! Любовь!

На сцену вышла девушка. Красивая, в вечернем платье.

— Это моя жена. Счастливы пять лет. Двое детей.

— Поздравляю. А где мой брат в твоей истории?

Зеркальный нахмурился.

— Какой брат?

— Гордей. Мой старший брат.

— У меня нет... — он запнулся. — Не было... Зачем мне брат?

— Точно. Зачем тебе брат. Ты же иллюзия. — Лазарь шагнул ближе. — Скажи, герой, а кто тебя учил кататься на коньках?

— Я... сам научился.

— Кто сидел с тобой ночами, когда болел?

— Врачи.

— Кто дрался за тебя в школе?

— Никто. Я не дрался.

— Кто верил в тебя, когда ты сам не верил?

— Я всегда верил в себя!

— Врешь, — Лазарь покачал головой. — Ты идеальный. Успешный. Здоровый. И абсолютно одинокий.

— У меня есть жена! Дети! Коллеги!

— Но нет брата. Нет человека, который примет тебя любым. Больным, здоровым, успешным, лузером — неважно. Просто примет.

Зал начал темнеть. Публика расплывалась.

— Я спас тысячи жизней!

— А я спасаю одну. Но для меня она важнее тысячи чужих.

— Это эгоизм!

— Это любовь.

Зеркальный Лазарь попятился. Его идеальное лицо пошло трещинами.

— Ты... ты мог бы быть как я!

— Мог бы. Но тогда я не был бы собой.

Концертный зал рухнул. Зеркальный упал на колени, распадаясь на осколки.

— Почему? — прохрипел он. — Почему ты выбираешь боль?

— Потому что боль — это часть меня. Как и мой брат. Убери что-то одно — и я перестану быть мной.

Последний осколок звякнул об пол. И тишина.

Братья остались одни в пустом зале. На сцене — только микрофон и пустое кресло.

— Красиво сказал, — Гордей хлопнул брата по плечу. — Прямо поэт.

— Заткнись. Сам чуть не всплакнул.

— Это у меня соринка в глаз попала.

— Ага, соринка размером с бревно.

Смех. Короткий, но настоящий.

А потом пространство снова изменилось.

***

Комната была точной копией их детской. Две кровати, письменный стол, полки с книгами. На стене — постер с хоккеистами. В углу — коробка с игрушками. На полу — потёртый красный ковёр.

За столом сидели двое. Мальчишки лет четырнадцати-семнадцати. Делали уроки — один математику, второй историю.

Идеальные братья в идеальной комнате.

— Заходите, — не поднимая головы, сказал старший. — Мы вас ждали.

Настоящие братья переглянулись. Ловушка была очевидной, но любопытство пересилило.

Комната пахла домом. Настоящим домом — пылью, старыми книгами, яблоками из вазы на столе.

— Садитесь, — младший отодвинул стул. — Поговорим.

— О чем? — Гордей остался стоять у двери.

— О том, какими вы могли быть, — старший закрыл учебник. — Без проклятия. Без боли. Без всего... этого.

Он махнул рукой. За окном — не Навь. Обычный московский двор. Дети играют, мамаши на лавочках, дворник метет листья.

— Папа придет с работы через час, — младший улыбнулся. — Мама готовит ужин. Дед обещал на выходных на рыбалку свозить.

— Папа мертв, — жестко сказал Лазарь.

— У вас — да. У нас — нет. Он просто работает в офисе. Менеджер. Скучно, зато стабильно.

— А мама? — тихо спросил Гордей.

— Внизу. Печет яблочный пирог. Твой любимый.

Запах усилился. Корица, печеные яблоки, ваниль.

— Хотите посмотреть? — старший встал. — Она внизу. Ждёт нас к ужину.