Агата Чернышова – Я тебе не враг (страница 24)

— Ты знаешь, что один из последних твоих протеже предлагал мне отсосать, пока едем, чтобы он расслабился?!

Я вскочила на ноги, обняла себя руками, как делала всякий раз, когда хотела прекратить разговор, но не могла просто так уйти и принялась ходить по гостиной. Высказала ему всё, что думала: например о том, что я не его собственность, чтобы подкладывать меня под нужных людей.

— Так всегда делается, Лиза, — внезапно он успокоился и откинулся на спинку дивана. Но выражение его лица не оставляло мне иллюзий: за его вкрадчивостью и мягкостью в голосе таился питон, который сейчас прыгнет на тебя и задушит одним махом. — В семьях нормально выручать друг друга. Ты — мне, я — тебе. Мне что, каждый раз надобно это объяснять?

Отец вылил содержимое бокала в кадку с пальмой и закурил сигарету.

— Отсос тебе предлагали? Ну так в чём дело? Переломилась бы? Ты не малолетка, Лиза, и ты баба, у которой все так же, как и у остальных!

— Привык, что все бабы дают без разбору? Как твоя Соня, на которой клейма негде ставить?!

— Заткнись! — он тоже вскочил на ноги. Лицо его побагровело, а глаза налились кровью. Мне показалось, что сейчас его хватит удар. И я уже пожалела. Что затеяла ссору, что вообще пришла. — Или вылетишь вон. Навсегда!

О как! Такого мне ещё не говорили.

— Новые проклятия, папа? Я их переживу.

Я сделала шаг назад, на всякий случай. И тут краем глаза заметила фигуру, прячущуюся за поворотом, ведущем на кухню.

— Твоя Соня привыкла подслушивать. Ужинайте без меня, у меня вдруг пропал аппетит.

Я схватила сумочку и направилась к двери, понимая, что ещё легко отделалась. Через неделю или две отец позвонит и спросит, как дела. Потом пригласит на чашечку кофе в загородный гольф-клуб, где состоит членом лишь потому, что так модно. Что там его партнёры, перед которыми он заискивает.

А потом сделает вид, что всё в порядке. И я сделаю, потому что он мне не безразличен. Мы всё равно связаны, и я бы не хотела рвать эту родственную жилу. Это больно.

— Ты как твоя мать. Такая же высокомерная сука, — остановил меня тычок в спину. Запрещённый удар. Отец знал, как мне несладко, когда он в таком пренебрежительном, ненавистном тоне говорит о моей маме. Мстит ей за нелюбовь.

Меня знобило. Надо было взять пиджак, на улице холодает, да и здесь нежарко. Я поняла, что стою на пороге гостиной. Ещё шаг, и я буду в прихожей, ещё пятнадцать — и возьмусь за ручку двери.

И закрою её за собой. И приму горячую ванну дома или напьюсь. Или и то и другое. Или пойти в клуб и отсосать там у первого встречного, чтобы доказать себе, что я не фригидная. Впрочем, у меня был козырь, о котором я помалкивала. Буду молчать всю жизнь о том, что произошло между мной и Ледовским, но зато мысленно злорадно потирать руки.

— Лизка, стой, говорю! Я всё делаю для тебя, знаешь, сколько бабок я отвалил за тебя этому ублюдочному сукину сыну?

Когда отец хотел кого-то уязвить, указать ему на место, он всё время говорил о потраченных деньгах. Теперь я понимаю маму: её всегда коробила такая приземлённость. Она звала отца «купеческий дух», а я обижалась, когда это слышала. И она это видела и просила прощения.

У меня. Не у него.

— Я верну тебе их все до копейки! Папа, у меня есть эти деньги, — обернулась я и столкнула с ним нос к носу. В его глазах сейчас я видела лишь желание растоптать, вернуть себе власть над теми, кого он считал своими рабынями. Мы должны были ему ноги целовать за то, что он нам дал.

И мы целовали, фигурально выражаясь. Но таким, как он, всегда будет мало восхищения и мало благодарностей. Они любят лизоблюдов и лизожопов, как его нынешняя жёнушка-эскортница!

— И откуда, позволь узнать? В живодёрне зарплату подняли? — продолжал издеваться он, топя бешенство в очередном бокале виски, который наполнил снова.

— Верну, — сквозь зубы бросила я и метнулась к выходу.

Только взялась за ручку двери, как услышала:

— Уйдёшь — лишу наследства.

Надо было уйти, но я взъелась.

— Передашь богатства жене, она найдёт себе после твоей смерти нового любовника.

Надо было уйти раньше. Я смотрела ему в глаза и чувствовала себя последней тварью. Некоторые слова лучше не произносить.

— Соня беременна. У меня скоро будет сын, — произнёс он слегка растерянно.

— Поздравляю тебя! — открыла дверь и выбежала на улицу.

Глава 13

На следующей неделе меня никто не тревожил. Я радовалась этой передышке, даже согласилась подменить напарницу и набрала три ночные смены.

Чтобы не думать и не сидеть в одиночестве. Подруги у меня были, приятельницы тоже, но я бы не хотела с ними обсуждать отношения с отцом, и уж, конечно, связь с Ледовским.

И в своей надежде, что он придёт ещё раз, старалась не признаваться даже себе. Он не придёт, мы окончательно разошлись, мы разные, мы живём в разных мирах и видим друг друга через прозрачное стекло. Иногда оно пропадает, он протягивает мне руку, и я даю ему свою, наши пальцы соприкасаются, наши тела танцуют танец страсти, и вот уже мне хочется верить, что всё возможно.

Либо он перейдёт на мою сторону, либо я переберусь к нему. А потом приходит отрезвление: не будет ни того ни другого. Ничего из того, чего я боюсь и желаю одновременно.

— О чём задумалась? Отпуск не пошёл впрок? — медсестра Люба, лет на семь меня старше, была любопытной, но беззлобной. Мы с ней часто дежурили вместе.

— Нормально прошёл.

— А куда ездили, если не секрет?

— В Беларусь.

После моего исчезновения на работу по электронной почте в отдел кадров пришло заявление на очередной отпуск. Это так Ледовский предусмотрел, чтобы паники не было.

Позвонили моему отцу, тот подтвердил мой отпуск по семейным обстоятельствам. Конечно, на работе подумали, что я просто зарвавшаяся и взбалмошная богачка, которая абсолютно не считается с графиком отпусков. Я объяснять ничего не стала. Пусть считают, некоторые стереотипы не переделать.

— Пойдёмте чаю попьём? — Люба была одной из немногих, кто относился ко мне без предубеждения.

— Пойдём. У меня бутеры есть.

— Вы какая-то другая стали. Мужчину себе нашли. Простите, что я вот так, без обиняков, можете не отвечать, но у меня глаз намётан. Три развода за плечами, как никак!

Я предпочитала отмалчиваться и отделываться полунамёками. К счастью, это было несложно: Люба была болтушкой.

Подробности своих разводов она рассказывала с удовольствием. С неким оттенком гордости: первый муж оказался пьяницей, второй — драчуном, третий — почти идеал. «Только баб любил», — вздыхала Люба.

К одной из соперниц третий муж и сбежал, с тех пор она недолюбливала всех женщин разом. Кроме некоторых, по её собственному признанию.

А вот когда к нам приходили мужчины, она делалась сама воздушность и любезность!

И вот сейчас, когда в половине двенадцатого ночи к нам позвонили, она встрепенулась, подобралась, как услышавшая звук трубы к атаки боевая лошадь. Тряхнула гривой, ой, нет, копной светлых волос — и отправилась к полуночному посетителю.

Наша ветклиника обслуживала разных людей. Цены были не сказать, чтобы очень дорогими, хотя в некоторых районах можно было найти подешевле. И всё же мы ценились за добросовестное отношение к питомцам клиентов.

Поэтому ночные визиты с раненым зверьём были не редкостью. Я и сейчас обрадовалась визитёру, не пришлось отвечать на допрос Любы о новом мужчине. Говорить о нём совсем не хотелось, напротив, мечталось забыть. Присвоить себе воспоминания о нём, но нашей случайной связи, о сексе, самом умопомрачительном, который я могла себе вообразить.

И я затолкаю эти воспоминания в пыльный шкаф памяти, чтобы потом, в одиночестве, редко, когда мне будет тошно от собственной правильности, доставать их и перебирать, как изъеденный молью пушистый воротник. Дотрагиваться до меха, вспоминая его прикосновения. Я оставлю себе иллюзию, что он тоже меня запомнил.

А я со временем совсем перестану узнавать его тяжёлый ледяной взгляд…

— Елизавета Евгеньевна, тут вас спрашивают, — Люба выглядела притихшей. Чего с ней почти не бывала. Так она дама бойкая, за словом в карман не полезет.

Значит, в приёмной ждёт недовольная посетительница. С ними по уставу ветклиники Люба предпочитала не связываться.

— Иду. Она там одна.

— Где? — удивилась было медсестра, но тут же поняла, о ком я. И совсем с лица спала. — Там мужчина. Он вас спрашивает, говорит, чтобы вы срочно вышли.

— Я его боюсь. У него такой взгляд, будто сейчас по горлу ножичком чик. — Люба заговорила шёпотом, а я всё не двигалась с места.

Ноги не слушались, руки затряслись. А в голове теснились мысли, одна хуже другой: это он, конечно, он, больше некому. Он снова нашёл меня, но зачем? Опять увезти в другую страну? Не поеду.

Как не поехать? Как ему не подчиниться? Даже если рядом нет амбалов в чёрных костюмах, я всё равно пойду за ним. Буду себя оправдывать страхом, обстоятельствами, много чем, но пойду. Из любопытства. Нет, снова вру. Врать пошло, а я вру. Всем вру и самой себе.

— Но я рядом буду, вы не бойтесь, если что, тревожную кнопку нажму.

К счастью, моё замешательство Люба истолковала по-своему.

— Он один?

— Нет, Елизавета Евгеньевна. С ним бультерьер молодой. У нас вроде недавно не был, я бы запомнила. Такой тигрового окраса, породистый, дорогой и холёный.

Услышав про Самсона, я встрепенулась и, наконец, поднялась на ноги. Профессиональный долг позвал, и просто я была к этому кобелю неравнодушна. Больше, чем к кобелям на двух ногах.