Африкан Шебалов – Рассвет (страница 75)

— Погоди, поищу.

— Зачем, думаю, такой хорошей вещи валяться, — продолжала свое Максимовна. — Может, невестку Степа приведет в дом, вот и будет ей…

Узор на женской перчатке действительно был мудрено вывязан. Поле голубое, а по нему — яркий украинский орнамент. На внешней стороне вышит ажурный вензель. Гибкий стебель вьюна с желтыми листочками обвивал большую букву «М», вышитую зелеными и красными нитками.

Галина смотрела на перчатку, как на музейную редкость: так искусно сделана, так хорошо подобраны цвета.

Из ниток, которые были у Степаниды, подошли только красные и желтые.

— Пойду к соседям, может, еще какие найду, — сказала Оксана Максимовна на прощание.

Когда она ушла, Галина спросила:

— Сколько же ей лет?

— Бабе Оксане? Да, наверное, уже за семьдесят. Прошлой осенью Степану следовало идти в армию, но дали отсрочку. У Оксаны Максимовны, кроме него, никого больше не осталось.

— У такой старой и такой молодой сын?

— Это Степан то? Он не сын ей.

— Как?

— А вот так. Воспитанник он колхозный. Это очень длинная история, — со вздохом проговорила Степанида.

Глава тридцать первая

Шел тысяча девятьсот сорок третий год. Украинская земля стонала под фашистским ярмом. Стонала, но не повиновалась. Оккупанты жгли, разоряли целые села. Много людей осталось без крова. Горожане уходили в деревни в поисках хлеба, выменивали его на одежду, обувь, посуду и другие вещи. Группами странствовали они по разбитым дорогам.

В одной такой группе холодным осенним днем шла измученная голодом женщина с двумя детьми и полупустой сумкой за плечами. Целый месяц пробиралась она к своей сестре под Мелитополь. Четырехлетний Степан, держась за полу старенького материнского пальто, покорно плелся рядом, а двухлетнюю дочку женщина все время несла на руках.

— Мама, кушать! — пищала девочка. — Мама, хлеб-ба-а…

— Нет у меня, доченька, хлеба. Потерпи, голубка моя, придем в село, дам я тебе и хлеба, и молочка. Ты спи, Нинуся, спи, моя доченька…

В селах, через которые лежала долгая дорога путников, добрые люди кормили голодных детей и обессиленную мать. Переночевав у кого-нибудь, поплакав с чуткой хозяйкой над несчастливой судьбой и тяжкой жизнью, она шла дальше. Нельзя было долго оставаться у чужих без разрешения властей, да и у них есть было особо нечего.

— Один день покормить можно, а больше у самих нет ничего, — говорили ей.

Так и шли от села к селу. Случалось иногда подъехать на подводе. В таких случаях уставшая мать сразу же засыпала, и дети прижимались к ней, словно цыплята к наседке, пытаясь согреться теплом материнского тела.

Бывало, останавливали их полицаи, проверяли документы. Интересовались, не семья ли партизана.

Мать вынимала бумажку со штампом, в котором говорилось, что ей с детьми разрешено поселиться в селе Владимировке под Мелитополем. Убедившись, что с документами все в порядке, полицаи отпускали путников.

Потом где-то потеряла ту бумажку, видимо, когда доставала из кармана тряпку, чтобы вытереть сыну нос, но все равно срок действия документа уже истек, и он считался недействительным. Теперь они шли просто так.

Часто уставший Степан садился на пути и беззвучно плакал. Тогда мать садилась рядом и, глотая слезы, уговаривала мальчика.

— Ничего, сынок, держись. Посиди немного, пусть ножки отдохнут, потом пойдем дальше, — совала в руки сухарь или кусок пресной лепешки, выпрошенной у добрых людей.

Отдохнув немного, мальчик вставал и, превозмогая усталость и боль в ногах, покорно брёл дальше.

Однажды в поле их застал дождь. На несколько километров вокруг не было ни стога сена, ни дерева, где бы можно было укрыться. На горизонте виднелась деревня, но как же невероятно далеко до нее!

За час прошли меньше километра. Промокли насквозь. Степа трижды падал в лужу. Ручки посинели, он весь дрожал от холода.

— Мама, мне холодно, укрой меня, — плакала девочка.

Мать сняла с себя шерстяной платок и свитер, кое-как укутала детей.

Ветер дул все сильнее и сильнее. Вместе с дождем начала сыпать снежная крупа. Подмораживало. Мальчик совсем выбился из сил. Пришлось и его взять на руки и нести.

Насквозь промокшая, обессиленная голодом и усталостью, женщина шла, еле передвигая ноги. Не замерзать же в поле…

Дети плакали не умолкая, а она все шла и шла, уже ничего не понимая и не чувствуя, кроме холода и смертельной усталости.

До села добралась уже в сумерках.

Постучала в дверь первого дома и, едва успев произнести: «Пустите», — потеряла сознание.

Хозяйка, женщина лет под сорок, заохала, подняла захлебывающуюся от плача девочку, взяла за руку ее братика, внесла в дом. Потом с трудом втащила лежащую без сознания мать, сняла с нее пальто и растоптанные ботинки, уложила в постель. Дети уже заснули на матрасе, положенном возле теплой печки.

Женщина на минуту очнулась.

— Кто вы и куда идете? — спросила хозяйка.

— К сестре под Мелитополь, — едва слышно прошептала мать.

— Как зовут?

— Мария. Вы детей… — она не договорила и снова потеряла сознание.

На четвертый день она умерла.

— Что же я с вами буду делать, бедные вы мои? — плакала тетя Аня над детьми после похорон. — Куда же я вас дену?.. Не выгонять же вас на улицу…

— Мы с вами будем, тетя… Никогда не будем плакать, не будем шалить. Я буду пол подметать, дрова рубить, — серьезно ответил Степа, еще не осознавая всей трагедии, которая произошла с ними.

— Сиротки вы мои бедные… Да я же сама мать, — причитала тетя Аня. — У меня тоже дочка была, умерла этим летом…

Всю зиму тетя Аня перебивалась с детьми. У нее было немного муки, картошки. А когда все это кончилось — начала выпрашивать у соседей. Для сирот давали кто что мог.

Но весной и сюда пришел голод. И тетя Аня решила пробираться к своим родственникам в Крым. Хорошо, что через село проходила железная дорога: забрались они в пустой товарный вагон и поехали.

Но доехали по железной дороге только до Джанкоя, а дальше пришлось идти пешком.

Шли два дня. Ночевали в селах. На третий день отправились рано утром.

— Теперь уже недалеко, детки, — говорила тетя Аня.

Ярко светило солнце. На голубом небе, как и в мирные времена, плыли кучевые облака. Вдоль полевой дороги волновалась под ветром густая сочная трава.

Увидев впереди деревню, они свернули с дороги и пошли напрямик, чтобы сократить путь.

— Тетя Аня, посмотрите сколько цветов! — закричал Степа и побежал по направлению к деревне. Впереди алели маки.

В этот момент женщина увидела табличку с надписью «Запретная зона. Вход, а также прогон скота строго запрещен!»

— Назад!.. Стёпа, стой, вернись! — закричала она, но мальчик не слышал. Она схватила на руки Нину и бросилась вдогонку. Но не пробежала и пятнадцати метров, как случилось то, чего потом никак не мог объяснить мальчик. Он споткнулся о какой-то провод, протянутый над землей, и упал. В тот же миг раздался оглушительный взрыв.

Когда мальчик очнулся, он не увидел ни тети Ани, ни сестрички, только у его ног лежал Нинин красный ботиночек.

— Нина, где ты?.. — закричал он и вдруг понял, что тетя Аня с Ниной ушли в деревню, а о нем забыли. Видимо, они там едят хлеб с молоком, а он остался здесь голодный.

От такой обиды мальчик заплакал, схватил потерянный сестричкой ботиночек и побежал к домам.

…Оксана Максимовна копалась на своем огороде, когда в запретной зоне, где до войны был аэродром, раздался взрыв. Над зеленым полем поднялись три бурых облачка и вскоре растаяли. А через полчаса она увидела мальчика. Он бежал плача к деревне. Женщина вышла навстречу.

— Ты чей, куда бежишь?

Но мальчик даже не обратил внимания на ее слова.

— Где моя тетя Аня и Ниночка? Они ушли, а меня забыли… — пробормотал он сквозь слезы.

— Тетя Аня не приходила, — ответила Оксана Максимовна, догадавшись, что случилось.

— Тетя Аня к вам пошла и Нина тоже. Она вот ботиночек потеряла.