Африкан Шебалов – Рассвет (страница 68)
— Фруктовые деревья!
— Тише, тише!
— Товарищи! Слушайте сюда!..
От дверей, возле которых, услышав шум в клубе, столпилась немалая группа пожилых колхозников, пробирался невысокий курносый мужчина лет тридцати пяти. Он подошел к столу.
Увидев незнакомца, молодежь притихла.
— А мне в районе говорили, что в «Рассвете» комсомольская организация не работает, — широко улыбнулся он. — А здесь, оказывается, вон какие горячие комсомольцы. И вопросы решаете очень правильно. Хорошо!
— Да кто вы такой, чтобы выступать здесь? Мы вас не знаем, — не вытерпел Федька.
— Кто я? — засмеялся незнакомец. Улыбка у него была приятная, на все зубы, а курносый нос, казалось, совсем исчезал с широкого лица. — Может и мне, как вон той девочке, — кивнул он на Галину, — рассказать свою биографию? Хорошо, скажу коротко. Был когда-то на комсомольской работе, потом заведовал отделом в райкоме партии, учился в высшей партийной школе, а вот теперь буду работать у вас секретарем парторганизации. Сегодня на собрании избрали.
В зале пронесся шелест.
— Зовут меня Иван Петрович Стукалов. Вот и познакомились, надеюсь, станем друзьями. Согласны? — прищурился он в лукавой улыбке.
— Согласны!.. — раздались отдельные голоса.
— Вот и хорошо! — весело подхватил Иван Петрович, словно ему ответил весь зал. — А сейчас хочу вам сказать о вашем сегодняшнем собрании. Очень хорошо! Не знаю, кому как, — он взглянул на группу колхозников у дверей, — а мне, товарищи, честное слово, нравится! Да как может не нравиться то, что решается в интересах общества? Вот сразу видно, что говорят хозяева жизни… Где же и выращивать виноград и фрукты, как не в Крыму! Может, в Вологде или Якутии?..
Галина почувствовала себя окрыленной. «Эх, тебя бы сюда, упрямого, — подумала она о председателе. — Ну, всё, теперь уже не отвертишься!»
И она теплым, благодарным взглядом смотрела в открытое, такое простое, веселое лицо секретаря.
— Молодцы комсомольцы! Я обеими руками за ваше предложение!
Стукалов поднял вверх руки, словно голосуя, и вдруг захлопал в ладоши, по-юношески, с азартом, от всей души. Зал дружно поддержал. Аплодировали долго, задорно, а почему — сами не знали. Пока ничего не сделали, только решили сделать.
Еще звучали отдельные аплодисменты, а Иван Петрович неожиданно для всех запел высоким баритоном:
От неожиданности ребята и девушки в обалдении смотрели на этого необыкновенного человека. Многим вспомнился бывший партийный секретарь, которого перевели на работу в район. Тот говорил всегда отрывисто, сухо, официально, словно читал выписку из протокола.
А тут стоял широкоплечий, крепкий, словно дубок, веселый человек, смотрел на всех искрящимися глазами и пел. Вот так секретарь! Есть чему удивляться.
Стукалов пел с таким видом, что казалось — нет для него большего наслаждения.
И песня звучала так молодо, задорно, что к ней начали подсоединяться один за другим молодые голоса. Вдруг Иван Петрович подмигнул как-то всем лицом, по-дирижерски взмахнул руками, и весь зал загремел так, что зазвенели стекла в окнах:
Галина пела во весь голос. Она не знала, что с ней. Ее наполняло какое-то необыкновенное, пьянящее чувство. Все эти люди казались такими хорошими, близкими. И колючий проказник Федька, и маловерный Леня Сахно, и даже Степан…
Когда песня закончилась, Иван Петрович быстро вытер платком вспотевший лоб и весело сказал:
— Сто лет с плеч! Словно опять я в райкоме комсомола. У нас, товарищи, ни одно заседание, ни одно комсомольское собрание не обходилось без коллективной песни. После такой песни и товарищи еще ближе и дороже становятся, и никакие трудности не страшны. Ну, спасибо, друзья, порадовали старика!
Улыбающимися глазами он оглядел зал и добавил:
— Передохнули, а теперь время заняться делами.
— Иван Петрович, прошу послать меня с трактором на поднятие плантажа, — поднялся Николай Мовчан, — обязуюсь любую норму перевыполнять!
— Подожди с плантажем. Надо сначала отобрать людей в садоводческую бригаду, — подпрыгнула Настя.
— Правильно! Создадим комсомольскую бригаду.
— Пишите меня первой!
— А что ты понимаешь в садоводстве?
— Ничего, научусь…
Стукалов минуту слушал разноголосые возгласы, потом засмеялся.
— Ну и горячий вы народ. Сразу подавай им садоводческую бригаду, плантаж… Это все, друзья, от нас никуда не убежит. Сейчас перед нами стоит первоочередная задача: жатва на носу. Здесь работы всем хватит. Вот давайте и наметим, как мы расставим свои силы. Подсаживайтесь поближе!
Стукалов сел к столу, положил перед собой записную книжку.
Глава двадцать первая
Чудесна летняя степь утром. Куда ни глянешь, везде открывается необозримая даль. Но вот солнце поднимается все выше и выше, все сильнее нагревая землю. Она начинает дышать теплой влагой. Горизонт теряется в легком, дрожащем мареве. Воздух начинает звенеть. Отовсюду доносятся душистые ароматы.
Вторую неделю продолжается уборка хлебов. Целые сутки степь гудит моторами. По ночам яркие снопы света от автомобильных фар быстро движутся по полевым дорогам, над полями деловито передвигаются огни комбайнов.
Стукалова можно было видеть и возле комбайнов, и на току, и на репетиции в клубе, и в полевой столовой. Зажаренный солнцем, припудренный пылью, с горящими от жары и бессонницы глазами, он не знал усталости. Ничто не могло согнать улыбку с обветренного лица.
По вечерам на току собиралась агитбригада, выступала самодеятельность. Настя отчаянно кружилась в танце, до хрипоты пела частушки.
В разгар жатвы Виктора телеграммой вызвали в город. Он оставил сноповязалку, на которой работал, взволнованный и бледный прибежал к Галине.
— Дома что-то случилось! — подал телеграмму. «Немедленно приезжай. Отец тяжело болен», — прочитала Галина.
В тот же день на машине, которая возила зерно на элеватор, он уехал в райцентр.
Вернулся в колхоз только через две недели, когда хлеба были уже собраны. Бледный, похудевший, пришел к Галине на квартиру. В глазах застыла растерянность и страдание.
— Ну, что с отцом, Витя? Рассказывай! — бросилась к нему Галина.
Виктор безвольно опустился на стул, повел вокруг пустым взглядом. Под запавшими глазами резко выделялись синие круги. Пытался что-то ответить, но непослушные губы скривились, в горле что-то булькнуло.
Галина никогда не видела его таким беспомощным. Как больно бывает, когда страдает хороший человек, страдает так, что теряет волю. Инстинктивно, руководимая чувством жалости, она подошла к Виктору, погладила нечесаные, запутанные волосы.
— Не надо, Витя, не надо…
Виктор прислонил к ней голову, казался маленьким, беспомощным ребенком, которого надо обязательно успокоить. И она нежно погладила его волосы и лицо, считая неудобным расспрашивать о несчастье.
Он обнял Галину одной рукой за стан, еще крепче прижал голову к ее груди. Девушка не противилась.
— Галочка, какая ты хорошая! — вдруг сказал Виктор и порывисто прижал ее к себе.
Что-то словно оборвалось внутри Галины. Стало неудобно, обидно за свою жалость. Решительно отклонила его растрепанную голову. Виктор судорожно прижался к ней снова, но она молча высвободилась из объятий, села напротив на стул.
— Ну, расскажи, что случилось? — сказала с ноткой раздражения.
Виктор обиженно шмыгнул носом, встал и, ничего не сказав, расслабленной походкой пошел к двери. Галина не решилась остановить. Потом очень разозлилась сама на себя. Вместо того, чтобы помочь, успокоить, подбодрить, грубо оттолкнула. Как она могла так сделать? А друзья же познаются в беде…
На второй день Виктор не пришел. На третий день Галина побежала к нему на квартиру.
Хозяйка, толстая и медлительная тетя Валя, как ее называли на ферме доярки, сказала, что уехал на скирдование соломы во вторую бригаду и вернется дней через десять.
Весь вечер Галина не могла найти себе места. Не понимала, что с ней делается. Какое-то непреодолимое чувство тянуло ее к Виктору. Хотя бы увидеть его, побыть рядом, узнать, что все в порядке.