Афанасий Салынский – Пьесы (страница 4)

А л я. Как же ты его хочешь переделать — мир?

Ш и ш л о в. Это, знаешь, материя не простая. Вдруг однажды читаю Гоголя… Помнишь одну его вещицу, там русалки на берегу, под серебряной луной, резвятся. И светятся насквозь, прозрачные… А про одну русалку говорится: тело ее не так светилось, как у прочих, внутри его виделось что-то черное. Она-то, она именно и оказалась ведьмой!.. Гениальная идея, если это не к русалкам, а к людям. Ведь все пороки человека — оттого, что он закрытый. Шкура на нем непроницаемая, пещерная, еще от прошлого… Вот я и замечтал. Эх, сделать бы людей прозрачными… Когда-нибудь к этому наука придет, увидишь!

А л я. А если и во мне, и в тебе что завиднеется черное?

Ш и ш л о в. В тебе?! (Смеется.)

А л я. Скажи-ка ты мне, телефонов тут много стоит?

Ш и ш л о в. Нет, мало… Было совсем раз-два, да я расстарался.

А л я. А ты не мог перепутать, Иван, откуда мне звонили?

Ш и ш л о в. Точно засек! Может, тебе с Можаренковым об этом телефонном разговоре посоветоваться? По секрету.

А л я. Ну! Нашел с кем… Три месяца экспедиция работает, и все время я с этим твоим Можаренковым грызусь, как собака.

Ш и ш л о в. За поселок он дрожит.

А л я. Здесь один только есть человек, с которым посоветоваться можно. Окатьев. Алексей Васильевич. Образованный человек. Беспартийный, но в душе — большевик.

Ш и ш л о в. Только ты с ним не очень-то…

А л я. Дурачок ты, Иванушка, очень даже прозрачный… Редко кто, как Алексей Васильевич, понимает женщину. Вот ты смотришь на меня, глаза таращишь, и всякое соображение у тебя запутывается. Так ведь?

Ш и ш л о в. Наоборот. В полной ясности мое соображение. (Хочет обнять Алю.)

А л я (отстраняясь). Вот и вся твоя ясность! Интеллигентный человек видит в женщине прежде всего товарища. Погоди минутку, я переоденусь. (Выходит.)

Ш и ш л о в (громко, чтобы слышала Аля). Интересно, почему это Окатьев — интеллигентный и образованный, а я тебе — необразованный? Да я целую гору книг прочел!

А л я (говорит из другой комнаты). Целую гору? Откуда?

Ш и ш л о в. Может, у меня самая богатая библиотека во всем уезде, не только что в поселке. А может — и в губернии.

А л я. Ври, да не завирайся.

Ш и ш л о в. Так? даже не обижаюсь… А книги я вот как добыл. После германской… в семнадцатом, вернулся в поселок. Вижу: мужики, бабы сюзяевский дом растаскивают. Кто перину, кто кровать резную волокет, кто бричку, кто лошадей ведет или скачет на них. Один, помню, без уздечки, вцепился в гриву, пятками бьет коня, а тот взбрыкивает да взбрыкивает, не знает, куда ему повернуть. Сундуки всякие тащат, одежду. И все мимо наших окон. Думаю, дай-ка и я схожу, погляжу чего. Прибежал. А Сюзяевы большие помещики были. Домина и посейчас стоит, этот, что с колоннами, где поссовет. Вбегаю, значит, в дом. Всюду пусто. Еще дверь толкнул, гляжу — огро-омная зала! И от пола до потолка полки! Все под стеклом, филеночки разные. А за стеклом — книги! Я еще в детстве любил почитать, что попадалось. А тут такое богатство… Мужики-то, думаю, вот дураки! Перины волокли. А тут… Во всех дверцах ключики бронзовые торчали. Открыл. Сгреб наугад десяток книг — и сразу пуд, а то, может, и два. Тяжело. Выскочил я во двор, говорю барскому конюху: «Давай, брат, запрягай самые большие телеги. Книги будем спасать. А то ведь еще и дом подожгут, сгорят книги». Так мы с этим конюхом, считай, всю библиотеку перевезли ко мне. Забили дом и сарай сверху донизу книгами. Мать ахает: повернуться негде. Тут я давай пристройку к дому гоношить. Все книги разместил. И ну читать! Так с тех пор все пять лет и читаю. Даже глаза подпортил, да что-то очки трудно достать. И про Римскую империю, и про великую Французскую революцию, и романы всякие. Брокгауз и Ефрон… полностью! А ты говоришь о некоторых интеллигентах, будто они что-то там понимают, и особенно в женщинах… Вопрос женской эмансипации я проштудировал от исторических истоков почти до нашей революции.

А л я. И что же?

Ш и ш л о в. Эмансипация — лишь самое начало освобождения женщины. Ее настоящее восхождение к вершинам жизни — еще впереди! Правда, нельзя забывать, что женщина — это женщина. Существо особое. Требует ласки, детей, любви. Все-таки она кошка.

А л я (вышла, переодетая, в обычной своей одежде). Кошка?!

Ш и ш л о в. Извини, тут я переборщил. Я ведь как раз ярый сторонник эмансипации… Я и на этот счет идеи имею. Вселенские. Слушай-ка, очень меня волнует один инженерный вопрос… Все-таки ты для строек работаешь, помоги обмозговать. Стоят испокон веков дома. И в один этаж, и в несколько этажей. Одним боком к солнцу, а другим, никуда не денешься, смотрят в тень. А сколько людей от этого страдают, болеют! Без солнца. Особенно у нас в России, где, тебе ясно, не Кавказ и не Италия. Вот я и думаю: а нельзя ли сделать так, чтобы дома вращались? Земля вращается вокруг солнца. А дома пусть поворачиваются к солнцу, как подсолнух! А? Может так быть?

А л я. Может.

Ш и ш л о в (радуется как ребенок). Спасибо тебе, поддержала. Больше того скажу тебе: вы, строители, со временем станете совсем не нужны. Города будут не строить, а сеять — наука дойдет! Из специальных семян дома будут развиваться, как прекрасные растения. И всегда — лицом к солнцу.

А л я. А люди будут порхать над ними, чирикать и ронять перышки? Пойдем-ка вместе к Садофьевой сходим?

Ш и ш л о в. Меня вроде бы не приглашали.

А л я. Ты меня сопровождать будешь. Мой кавалер. Закурим?

Ш и ш л о в. Все мои принципы кувырком! Курящих женщин принципиально не терпел. А тебя… всю тебя, всю, понимаешь? Заласкал бы, зацеловал.

А л я. Какая я тебе пара. Ты молодой. А я… Двадцать шесть лет, а выгляжу, пожалуй, на все сорок.

Ш и ш л о в. Что ты! Ты такая… поэтичная… Как ты, знаешь… «и шляпа с траурными перьями, и в кольцах узкая рука…».

А л я. Траурных перьев не хочется. Все. Двинулись. Пойдем, пойдем. Великий теоретик и друг женщины!

Комната в доме Садофьевой, где продолжается пирушка. Входит еще один гость. М ы с л и в е ц. Пошатывается, говорит сиплым голосом.

М ы с л и в е ц. Могу вам сообщить приятную новость! В поселке холера.

Общее замешательство.

— Холера?!

— Да откуда?

— А почему бы и нет.

— Господи, сыпняк пережили и брюшной…

М о ж а р е н к о в (Мысливцу). Откуда вам про холеру-то стало известно?

М ы с л и в е ц. Т-товарищ председатель поссовета… я к ним заходил. Да не бойтесь вы меня, господа! Вот шарахнулись-то. Заходил, да.

М о ж а р е н к о в. Доктор наш знает? Был у них?

М ы с л и в е ц. Был. Но он говорит, что это не холера, а дизентерия.

М о ж а р е н к о в  выходит.

А г а ф ь я  Ю р ь е в н а. И это — учитель пения!..

Ф р я з и н (жене). Его фамилия — Мысливец, а прозвище — Квартирка. Однажды в школьной уборной он спросил у мальчишек… э-э… между делом: «Ребятки, не знаете ли вы, где бы мне снять квартирку?» С тех пор так и присохло…

М ы с л и в е ц. Холера это, я уверен.

О к а т ь е в. Живем, носимся с проблемами, а смерть ходит рядом.

М ч и с л а в с к и й. Чума! Пир во время чумы. (Хохочет, наливает себе вина.) Выпьем за чуму!

Ф р я з и н. Нет уж, избавьте. Простите, забыл ваше имя и отчество?

М ч и с л а в с к и й. Гамлет Макбетович.

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч (громко обращается к гостям). Вы когда-нибудь наблюдали стрекозу?! Когда она оказывается в тени, бедняжка вся как-то съеживается… А стоит ей попасть под солнечный луч — сразу начинает… стрекозить!..

Ф р я з и н. Позвольте спросить, и какая же все-таки в данном стрекозении мысль?

С е р г е й  В а р ф о л о м е е в и ч. А Павлу Николаевичу обязательно мысль подавай. И дня не может прожить без мысли человек!

С а д о ф ь е в а. Сереженька, ты так всех наших гостей распугаешь.

Возвращается  М о ж а р е н к о в.

М о ж а р е н к о в (Мысливцу). Советую вам не распускать панических слухов. Говорил с доктором по телефону. Холеры никакой в поселке нет. Точнее говоря, в двух семьях разболелись дизентерией. Троих детей из этих семейств доктор положил в поселковую больницу.

М ч и с л а в с к и й. А все-таки чума — лучше!

Почтенный председатель! Я напомню О человеке, очень нам знакомом, О том, чьи шутки, повести смешные, Ответы острые и замечанья, Столь едкие в их важности забавной, Застольную беседу оживляли