Афанасий Салынский – Пьесы (страница 35)

Л и д а (рушась на колени). Пощади ты его, пощади! Без хлебороба нет жизни!.. Он, что я говорю? Кому?!

С м е р т ь. Ага! Дошло! Дошло-доехало и до тебя, пустое Милосердье! А я давно свою задачу знаю.

А ф о н я. Смерть! Смерть!

С м е р т ь. Глупая, послушай! Когда невмоготу — меня зовут, тебя — в надежде. Иду, иду, соколик мой! Иду, касатик! (Направляется к койке Афона, нервно, вызывающе напевает.) Афоньку встретила на клубной вечеринке… Л-ля-ля, л-ля, л-ля-ля, ля-ля, ля-ля… Да ты еще живой?! Шутки шутишь? Такое культурное обслуживание: жена, дети, троица… Ловчишь опять! Усмыгнуть метишь! Не выйдет! Я — баба опытная. У меня разводов не бывает… Давай-ка поторапливайся! Кончай волынить! Что бы ты еще хотел увидеть? Да быстро, быстро, не чешись!

А ф о н я. Родину!

С м е р т ь. Это что?

А ф о н я. Деревня на Алтае… Чистый Исток называется.

С м е р т ь. Чистый! Все-то у вас чистое, светлое… Однако ж быть по-твоему!

Возникает видение родины: голубое небо, зеленая даль, залитая солнцем, лучатся волшебно солнечные блики…

А ф о н я. Горы! Тайга! Пашня! Деревушка на пригорке. Тропинки детские, стежки гулевые… Родина моя! Как же спокинуть-то тебя? На кого?

С м е р т ь. Еще один блажной! Родина ему нужна! Нужен ли ты родине? С перебитым-то хребтом?

А ф о н я. Я ей всякий нужен.

С м е р т ь. Святое заблуждение! Рассвет подступает… Успевай, дивуйся. Что там родина, мужик! В слезах, в крови, в бескрайнем горе…

А ф о н я. Вся в солнце! Небо над нею чистое-чистое! В небе жаворонок трепещется, за деревней кедрачи малахитовые шепчутся…

С м е р т ь. Да ты поэт! Постой-постой! Ты вроде оживаешь?

А ф о н я. Память моя при мне. Сил бы маленько да в поле, на пашню, на луга — я бы тебя уделал…

Л и д а. Возьми мое сердце, возьми мою силу, пахарь!

А ф о н я (с сожалением). Милосердью без сердца нельзя. Силенки твои, хоть невеликие, тоже людям нужны. Не дай бог им еще и тебя лишиться…

С м е р т ь. Довольно болтать! На выход! Без вещей! От барахла у нас свободно…

А ф о н я. Куда и как мне собираться — знаю! За мной осталось последнее право: умереть достойно. Не базарь, баба! Дай утихнуть.

С м е р т ь. Все, все, Афоня из Чистого Истока! Закрой глаза, сделай выдох. Вдох не надо… Не надо… не надо… Во-вот. Достойно и прилично.

Л и д а. Теперь уйди. Сделала свою черную работу и удались…

С м е р т ь. Ах, Милосердье, Милосердье! Я же не артельная, я ж единоличница, и за меня никто не доделает мою работу. Ни сна мне, ни отдыха… тыщу лет… без выходного. (Треплет волосы Миши.) Эй-эй, вьюнош, чего болит-то?

М и ш а. Лопата. Кто положил горячую лопату на грудь? Кто?

С м е р т ь. Счас охладишься. (Прикладывает руку к голове Миши, и он сразу перестает метаться.) Во-от! Во-от, нет ни боли, ни огня. Блаженство…

М и ш а (дернулся). Взглянуть! Хоть раз взглянуть!..

С м е р т ь (Мише). Тебе хочется побыть с невестой в последнюю минуту?

М и ш а. Кому не хочется?

С м е р т ь. Ничего нет проще. (Стягивает с себя платье.) Во, цивилизация меня приодела! Из кустарей нагих в царь-девицу оборотила! (Тело Смерти фосфорически светится.) Ух ты мой хорошенький, мой желанненький…

М и ш а. Какая ты холодная…

С м е р т ь. И-и, милай, ты из такого пекла!..

Лида сорвалась с места, хватанула Смерть, бросила с койки так, что Смерть загремела, будто пустое ведро.

Л и д а. Н-не отдам! Не отдам! Души обоих! Он молод. Он еще ничего в жизни не видел. Люди-и! Агния Власьевна! Рюрик! Да где же вы? Миша! Миша! Да очнись же, опомнись! (Волоком тащит из изолятора Мишу.) Миленький! Родненький! Очнись, не поддавайся!..

С м е р т ь. Вот тебе и хлипкое созданье! Одурела, сикуха! (Напялила платье, поглядела вслед Лиде, озадаченно поцарапала затылок.) Неужто любовь в самом деле сильнее смерти? (Уходит, устало, расхлябанно волоча ноги, и оттуда, куда она ушла, из тьмы, из пространства дальних, земных, снова возникает видение родины и раздается торжественный, эхом повторяемый голос Матрены.)

Ты прости-прощай навеки, Муж мой верный, дорогой. Промеж нас леса и реки, Неприветный край другой. Может, так оно и лучше, Я привычна — за двоих. Пусть тебя ничто не мучит, Не тревожит снов твоих. Знай одно, что счастье было, Била молодость ключом. Я тебя не позабыла Спи. Не думай ни о чем.

Седьмая палата. П о п и й в о д а  подстригает усы перед зеркалом. М и ш а  лежит на койке, читает книжку. Р ю р и к  с оттяжкой лупит картами по носу  В о с т о ч н о г о  ч е л о в е к а.

Р ю р и к. Двенадцать! Тринадцать!

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Вай! Вай! Дай передышка! Пардон!

Р ю р и к. Никакого пардону.

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Немцы, фашисты делают передышку на обед, так?

Р ю р и к. А не мухлюй! Не мухлюй, азият лукавый!

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Мы, восточные люди, в любви и азартных играх не можим не мухлевать.

Р ю р и к. А плуту — первый кнут! Слыхал?

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. Луч-че бы пацилуйчик!

Р ю р и к (целясь колодой карт). Счас, счас получишь поцелуйчик.

П о п и й в о д а. О то же шпана. Вона и в аду шпаной остается. (Уходит.)

В шинели, надетой на белье, в окно грузно вваливается  Ш е с т о п а л о в. Держась за живот, садится на койку Рюрика, трогает «руль» Восточного человека, вынимает грелку из-за пояса.

Ш е с т о п а л о в. Теперь понял, что такое русский дурак?!

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к. В дурака трудно играть. Может, умного пробуем?

Ш е с т о п а л о в. Сей миг! (Цедит из грелки в мензурку.)

Восточный человек втягивает воздух носом.

(Выпивает одну, другую мензурку.) Идет, идет, милая! И воскресе душа, и возрадухося…

В о с т о ч н ы й  ч е л о в е к (трясет за рукав Шестопалова). Эй, товарищ старшина! Рядовых не забывайте, пожалста!

Рюрик выпил и осипел сразу.