Афанасий Мамедов – Пароход Бабелон (страница 55)
– Что ваши, что наши!
– Согласен, выбор невелик. – Белоцерковский дунул в папиросу. – Человечество – пустое слово.
Комиссару захотелось встать, вновь распахнуть шторы и глянуть на кавалеристскую суету сверху.
«Неужто Ян прав, и они все делают в точности так, как мы делали недавно? Недавно?.. Сколько же времени я в за́мке? И где? На том самом втором этаже, в который не попал с первого раза?»
Он хотел обратиться с этими вопросами к Яну, но не смог: то ли сил необходимых пока не скопил, то ли разучился говорить.
Несколько недель продолжалось это странное состояние – ему казалось, он говорит, а его не слышат. Сколько бы человек ни находилось в комнате, комиссару казалось, что он один. И не просто один, а наедине с духами.
«Может, это из-за морфия? Ведь сказал же Родион Аркадьевич: много польского морфия на меня перевел».
От польских кавалеристов его не спрятали. Положились на Войцеха, к слову сказать, так до сих пор и не появившегося. «Наверное, остался в своей башне».
Ефим попробовал вспомнить лицо Войцеха, но ничего, кроме длинной шеи и массивной, выступающей вперед челюсти, которую принято почему-то считать аристократичной, так и не вспомнил. Войцех остался для него в другом времени, если не сказать измерении.
Белоцерковский просил Яна приносить комиссару каждое утро по два отборных яйца: «Желток сливать, белок давать пить. В любом случае поможет. Да, и еще перловки ему, погуще бы. Надо вес набирать. А человеку вес набрать – дело долгое. И газеты, не забудь про мои газеты… Французскую, польскую, можно немецкую, ну и большевистскую, для сравнения».
Когда в один из таких дней Белоцерковский, как всегда, рухнул в окончательно захваченное им кресло и спрятался за газету, словно для того сюда и ходил, чтобы отдохнуть с газетой в руках, комиссару даже обидно стало: «Хоть бы пульс вначале проверил, что ли». И неожиданно для себя он заговорил.
– Что пишут? – произнес Ефимыч, не надеясь уже, что его услышат. Думал, как прежде, не выскажутся слова, не долетят до адресата.
– Ба-а-а!.. – вырвалось у Родиона Аркадьевича. – Вот это новость так новость!
Он уже встал на радостях, чтобы попросить булку с маслом для комиссара, поднял со столика пачку папирос и чиркнул спичкой, но тут же вернулся и тихонечко сел – послышались шаги. Белоцерковский поднес палец к губам.
Отметив про себя, что шаги никак не стариковские и, следовательно, не яновские, он сразу же стал не то чтобы робким и затравленным, но готовым к ситуации, из которой единственный выход – помощь высших сил.
Кто-то остановился у самой двери. Слышно было, как втянул ноздрями внушительную порцию воздуха.
– Войцех?.. – Белоцерковский уронил на пол спичку. Хорошенько взболтнул рукой воздух, потрогал обожженный палец и уже шепотом: – Я Войцеха так и не видел. А вы? Вы его видели? Сможете узнать?
– Видел когда-то… – комиссару вдруг стало жаль Родиона Аркадьевича, он почувствовал себя виноватым за те хлопоты, которые доставлял этому человеку, и снова спросил, на сей раз уже для того, кто стоял за дверью. – Так что пишут в газетах?
Белоцерковский понял расчет комиссара и тут же подыграл ему.
– Что пишут, что пишут, ясное дело, не о мистерии брачующихся пар. О мире пишут, о переговорах. Очень трудных. – Он повысил голос. – Главное теперь – развести стороны с миром. И чтобы без провокаций!.. Несмотря на все трудности.
– Правая газета или левая? – поинтересовался комиссар так, словно речь шла о руках, а не о газетах.
– О бог ты мой, создатель, вам-то что с того, Ефим Ефимович?
Человек за дверью замер и будто прислушался.
– Могу я попросить вас почитать мне немного? – не отставал комиссар.
Терзаемая в руках Родиона Аркадьевича газета оказалась левой французской, и он предложил услуги переводчика. Переводил он легко и столь артистично, будто позабыл, что кто-то нес вахту за их дверью.
Оставив папиросу дымиться на столике, Белоцерковский рассказывал, что Польша и Красная Россия уже договорились не вмешиваться во внутренние дела друг друга и предоставить широкие полномочия национальным меньшинствам, находящимся в обеих странах.
– Да, вот еще. Похоже на то, что обе стороны взаимно откажутся от требования возмещения расходов и убытков, связанных с ведением войны, – затем, понизив голос: – Но вы их «расходы» и «убытки» наверняка готовы встретить матерным залпом.
За дверью снова послышались шаги. Человек ушел ни с чем.
Белоцерковский потер ладони, совсем как ребенок.
– Самое интересное, что я даже предположить не могу, кто бы это мог быть, – подытожил Родион Аркадьевич.
Едва он произнес эти слова, как дверь отворилась и вошел Ян с последними вестями.
– Пан Леон просят вас к себе.
– Меня?.. – Белоцерковский удивился.
– Вас, вас… – Похоже, управляющий был немало встревожен.
– Что-нибудь случилось? – спросил Родион Аркадьевич. – Разбушевались офицеры на Проспекте?
– Ядвиге Ольгердовне плохо…
– Знаете, а у нас новость: комиссар заговорил! Не думал, что это произойдет так скоро.
– Совсем ей плохо!.. – Ян пропустил мимо ушей эту новость.
– Сколько раз уже так было!.. – Белоцерковский сделал движение ногами, точно сбрасывал вместе с пледом задремавшего кота. Потухшая папироска его скатилась со столика и упала неподалеку от спичечного огарка. – Что ж, всего доброго, господин комиссар. – Он, кряхтя, поднял с пола несессер, с которым в последние дни не разлучался. – Хотел оставить вам папиросы, но, сдается мне, сегодня буду много курить. А мне нельзя, в особенности – много…
Едва Родион Аркадьевич удалился, комиссар попросил Яна поднять ему с пола недокуренную папироску.
– Так это правда, пан комиссар, вы уже говорите?
– Как видите… И очень хочу курить. Очень! Не поверите как!..
– Не можно, раскашляетесь, швы поползут. Не, не можно.
Ефимыч взглядом призвал управляющего к сочувствию.
– Ай-й!.. – Ян вздохнул и угостил комиссара своими папиросами. – Они мягче, их в Варшаве делают из хорошего табака.
Два дня к нему не приходили ни Ян, ни Белоцерковский, ни Ольга Аркадьевна. Вместо них один раз утром, другой – вечером его навестила Агнешка, служанка, ходившая за Ядвигой Ольгердовной.
Агнешка плохо говорила по-русски и вообще не очень-то желала с ним разговаривать: перевязав и накормив комиссара, она с четверть часа молчала так, будто делала это назло. Сидела в кресле и рассматривала альбом, который до того наугад достала из книжного шкафа. Тем не менее от нее комиссар узнал, что старуха умерла – ее свел в могилу госпиталь, который позволил устроить сердобольный пан Леон в своей усадьбе, что Нюрка, его Нюрочка, его жалочка, закрутила отчаянный роман с каким-то офицером-варшавянином, а щенки пановской борзой теперь носятся по всей усадьбе, все грызут и воруют бинты.
– Это я просто, чтобы вы знали. Бинты, пан комиссар, их всегда так не хватает.
Она показала, как после щенков ей приходится скручивать бинты заново, да так, чтобы никто этого не заметил.
– Но они лучшие лекари, эти щенки. Chcesz szczeniaka?
– Я сам сейчас что твой щеньяка.
Она неправильно его поняла и оттого сдвинула колени, напряглась, но, правда, уже через некоторое время зевнула в согнутый локоть и снова уткнулась в альбом.
По тому, как Агнешка листала его, было видно, что больше всего на свете ей сейчас хочется спать, и что лучшее место, где она может хорошенько выспаться, – здесь.
– Не хотите ли поспать, барышня?
– Вы мужчина, я спать при вас стесняюсь.
Она снова уставилась в альбом сонным взглядом.
А Ефимыч лежал и вспоминал. Что вспоминал? Детство. Город Самару.
– Ты знаешь, Агнешка, такой город, Самару? Хочешь, расскажу? Весной, во время половодья, в Самаре на несколько дней прекращаются работы в конторах и учреждениях, отменяются занятия в старших классах гимназий. Тут уж ничего не поделаешь. Природа! И тогда все уважающие себя самаритяне отправляются в кругосветку. Что такое кругосветка? Город Самара расположен на волжском берегу в южном конце Самарской луки, то есть большой излучины реки Волги. Знаешь такую реку? Она огибает Жигулевские горы. Весной Волга разливается вместе с притоками, разливается и небольшая в обычное время река Уса. Маршрут кругосветки у самаритян такой: на лодках самых разных видов, главным образом на гичках, небольших, узких, быстроходных, путешественники отправляются вниз по течению Волги и плывут до села Переволоки. Они причаливают к берегу. Их уже ждут жители села с подводами, запряженными крепкими лошадьми и оборудованными таким образом, чтобы на подводу можно было поставить лодку и переволочь ее в нужное место. Кстати, отсюда и название села – Переволоки. Дело в том, что в половодье на расстоянии в полторы версты к селу Переволоки подходила сильно разливавшаяся Уса, впадавшая в Волгу по течению выше Самары. Весь маршрут самарской кругосветки проходил по двум этим рекам – сначала Волги, потом Усы. А затем снова по Волге, по течению, возвращались домой. А у кантора самарской синагоги был сильный и красивый голос. Про этого кантора говорили, что у него соловей в горле. Да… У вашего ксендза соловей в горле имеется? То-то и оно. Когда он пел, этот кантор, послушать его приходили все, независимо от национальности и вероисповедания. Такие вот дела.
Комиссар задумался, как бы ему получше представить Агнешке девушку Броню, тоже приходившую в синагогу послушать кантора, но девушка Агнешка уже уснула. Во сне она была красивой и кроткой. В ней появилась та теплота, которая обычно появляется в людях, когда они забывают, какими должны быть на людях, в тех или иных обстоятельствах и какими их хотят видеть сначала родители, а после – почтенное общество.