Афанасий Мамедов – Пароход Бабелон (страница 46)
– Бог с вами, какая уж тут тайна. Поначалу жили в Ессентуках, неподалеку от учителя, он тогда познакомил нас с упражнением «Стоп!»…
– Это что еще такое? – спросила старуха одышливо, не переставая тянуться к ликеру всей душой.
– А чтоб себя вспомнить, себя ж забывать ни в коем разе нельзя.
– Что вы за люди такие, все о себе да о себе?! – не выдержал командир третьего эскадрона.
– Ваничкин!.. – оборвал его Верховой и на всякий случай переместил сверток с колен за спину, потому что с характером Ваничкина судьба его не раз сталкивала.
Ольга Аркадьевна, сильно испугавшись, ухватилась за руку брата. И нечаянный жест ее означал только одно: чтобы брат более ничего не говорил и был внимателен ко всему происходящему за столом. Не было сомнения, что у этой дамы имелся опыт общения с красноармейцами.
– Ну так что, звезды влияют на судьбу человека? – Старуха Ядвига выказывала явное нетерпение. Бенедиктин в рюмочке тоже шел на убыль.
– Что вам сказать, мадам, наш учитель считал, что они влияют на тип, но никак не на индивидуальность…
– Что же дальше? – Нетерпение выказывал и ее сын, застывший со штофом в руке в той исключительно живописной позе, оценить которую по достоинству могли бы художники, украшавшие своими полотнами гостиную. – Помнится, вы мне рассказывали про какие-то суфийские пляски, про битву магов, хотелось бы поподробнее…
– Учитель снял дачу к югу от Туапсе… Затем снова Ессентуки, «Интернациональное идеалистическое общество», которое он создал…
– …А-а-а, звездочет, все ж таки развернуло тебя к интернационалистам!.. – Лицо командира третьего эскадрона вспыхнуло, и, казалось, песочного цвета усы его – и те загорелись от счастья. Он откинулся на спинку стула, поправил маленький кленовый лист, подобранный им в аллее и там же вставленный «на счастье» в петлицу, и затянул казачью:
– «А как на горе, горе, горе, да, стояла корчма, корчма польская, да королевская, да…»… Что, не нравится?.. – обратился он ко всем сидящим, – А вот это? «Нам Пилсудский ни куяси, нам поляки ни кера, мы вам врежем по мордаси, дорогие господа…»…
Комполка вскочил со стула и огрел по уху командира третьего эскадрона Ваничкина.
Тот вернулся в прежнее положение не сразу, вернувшись же, расцвел глазами и совсем разошелся:
– Ты мне скажи, почто Войцеха ихнего отпустил, комиссар?
– Я? Войцеха?
– Нет у тебя права такого революционного, чтобы пленных разбазаривать по ходу войны! Что смотришь-косогоришься?! – и снова затянул: – «А у нас на Дону весело живут. Не ткут, не прядут…»… Вот только как подует ветрило юго-западный, так вода-то донская и поднимается, хаты-то позатопляет… А так оно ничего, так оно жить можно.
– Что это с ним? – вытянула черепашью шею старуха Ядвига.
– Ну что, эскадронный, оголил свой зад?! – спросил комполка, продолжая стоять над Ваничкиным, точно осерчавший старорежимный директор гимназии. – Тебе, брат, не водку пить, а дерьмо теплое хлебать.
Старуха, забыв про свой лорнет, изучала командира третьего эскадрона, точно тот служил редким экспонатом в кунсткамере. Ольга Аркадьевна смотрела на расстроенного пана Леона, как смотрели на него женщины лет двадцать назад, но тут же опустила глаза, будто кто-то за этим столом мог ее в том упрекнуть. Комиссар же взглянул на Родиона Аркадьевича, страшно занятого запонкой на своей манжете, и понял, что он был много сложней, чем казался ему раньше. Сложнее того человека, каким подавал себя во все то время, что гонялся за Нюркой или делал вид, что гонялся. И причиной тому, решил комиссар, наверняка война, а вовсе не мистика и не учитель Джордж Иванович.
Застолье явно зашло в тупик. Пан Леон посмотрел на Яна. Ян кивнул в ответ седою головой и понес свой горб в том направлении, в каком ушла борзая.
И пока Яна не было, стало так тихо, как бывает либо «до», либо «после» крушения надежд и подсчета того, во что они встали.
Да, было тихо. Совсем тихо. Если не считать того, что взметнулась занавесь, и горничная кинулась закрывать слабую форточку, старуха постукивала тростью по паркету, командир третьего эскадрона все наливал себе и пил, а комполка смотрел на него и молчал. И Кондратенко молчал, скрестив на груди руки. И комиссар…
Он сейчас безотрывно смотрел на свечи, следил, как танцуют в тишине стебельки пламени. «Почему сейчас они горят без прежнего сильного качания? Почему вдруг стали одинаково торопиться? Почему так неравномерно догорают? Вон той, что ближе остальных к блескучей запонке Родиона Аркадьевича, жить совсем ничего осталось, а она о том и не ведает, горит наравне с остальными и не печалится…»
Он представил себе, как стало бы темно в этой зале, если бы все свечи вдруг разом погасли, и погасла бы люстра. К какому действию темнота побудила бы людей, сидящих за этим столом? Насколько бы отрезала их друг от друга? И тут ему почему-то вспомнился малец Ёська, у которого с темнотой были сложные отношения: «Чего ты ее боишься, братец?» – «В темноте много всего разного живет, но не показывается».
А потом появился Ян с седлом, следом за ним неторопливо перебирала беременная борзая. И у комиссара возникло чувство, будто пара эта вылепилась из той страшной и враждебной темноты, в которой путешествовала ночами кроватка Ёськи. «Ты не бойся, братец Ёська, мы все немного из темноты. А свет – он каждому для временного утешения дан».
– Позвольте в знак величайшего моего уважения преподнести вам памятные подарки, – нарушил тишину пан, поднимаясь со стула и направляясь к стоявшему с подарками Яну.
Пан Леон преподнес Верховому канадское седло, обтянутое кожей вишневого цвета с бронзовой передней лукой и затейливо расшитым чепраком. После этого недовольный Ян исчезал еще два раза и возвращался с чепраками для эскадронных.
– Для вас, господин комиссар, тоже приготовлен подарок, но вручить его вам я смогу лишь тогда, когда полк построится в походную колонну…
– Так и вас не обидим… – Командир полка поднял сверток, с которым не расставался весь вечер, натянул, порезал столовым ножом и бросил на стул бечеву, сорвал старые номера газет, скомкал и отправил туда же, после чего торжественно вручил пану кавказскую шашку, ножны которой были щедро украшены камнями.
На шее ясновельможного пана, гордо вытянутой в тот момент из высокого воротничка, обозначилась бугристая жилка, а глаза затянула пелена:
– Господин полковник, эту красавицу-шашку я повешу туда, где некогда висели те шпаги, о которых я вам рассказывал, и, несомненно, она будет украшать кабинет, напоминая мне о вас. Надеюсь, шашка не заколдованная?
– Инструмент, честнее не бывает! – успокоил ясновельможного пана Верховой.
– В крайнем случае придется снова жениться, в продолжение вашей истории, – не упустил шанса вставить словечко комиссар.
Ясновельможный пан тоже в долгу перед ним не остался:
– Не будем учинять давку при разборе шуб в гардеробе, пан комиссар, – после чего показал управляющему, чтобы тот не мешкал и шел впереди красноармейцев.
Родион Аркадьевич и Ольга Аркадьевна поднялись со своих мест, хотя уходить пока что не собирались.
Ядвига Ольгердовна продолжала сидеть со строгой спиной и строго постукивать тростью. Как Верховой с комиссаром выталкивают из ее дома эскадронного Ваничкина – ее лорнет больше не интересовало. Похоже, старуха уже сделала окончательные выводы, которых, по ее разумению, было вполне достаточно. Сейчас она внимательно наблюдала за тем, сможет ли горничная удержать рвавшуюся на свободу, вослед уходящим, борзую.
Горничная, как могла, руками и коленями отодвигала собаку подальше, в сторону низкого и глубокого кресла.
– Pani Jadwigо, – кричала горничная старухе, – оna zaraz urodzi!..
– Ты грабелькой-то своей предо мною сигналить брось, а то как Микеладзе кончишь, слышь, сигнальщик. – Ваничкин нацелено двинул Ефимыча по перебинтованной руке.
Из руки комиссара выпала папаха, вызвавшая у борзой немедленное и непреодолимое желание утащить ее с пола для каких-то своих собачьих нужд. Из-за этого морда собаки, с выпученными глазами и хищным оскалом, выглянула меж мускулистых икр горничной, уже засеребрившихся от бешенной песьей слюны.
– Matka Boska, тrzymaj ją, trzymaj!.. – Вторая горничная кинулась на помощь первой, едва не упустившей борзую. Белоснежный нарукавник сполз с ее руки. Наколка поехала…
Верховой, будучи и выше, и тяжелее комиссара, легко отодвинул его в сторону, схватил Ваничкина за ворот, резко увлекая к дверям, возле которых застыл управляющий с каменным лицом.
Ваничкин пробовал упираться, держась за сильно колеблющийся воздух. Кричал:
– Кофея жду. Кофея мне неси, почтительный!.. Задушишь, мать твою! Пошто так расчувствовался перед гадом, не знаешь разве, кровь не вода? Пошто в нашу «Правду» шашку заворачивал? Пошто, спрашиваю, ленинскую газету комкал?
– «Вечернего слова» от Врангеля не дождался, вот и комкал, – отвечал комиссар.
Ян поспешил закрыть за красными офицерами дверь гостиной.
– Моя родина – война, – кричал медведю с распахнутой пастью Ваничкин. – Ты это учти!
Но Верховой уже вывел его наружу.
Было темно и сыро. Было одновременно и трудно, и легко. Звезды светили с некоторой осторожностью. Казалось, за то время, что «господа офицеры» обедали у пана, все деревья в имении договорились меж собою объединиться в лесное непроглядное братство. Они стояли одной массой и оттого казались шире и выше. Упирались темными верхушками в небесное чернило со светло-розовыми подводами по нижнему краю. Скамейка съехала со своего прежнего места, да и вход в аллею отодвинулся на несколько градусов восточнее. Теперь до него нужно было идти, забирая вправо. «Так всегда бывает, как только из света в темноту», – заметил про себя комиссар.